F

Твои люди, Химки!

ТЫЛ И ФРОНТ ДОКТОРА КУМАРА


Человек появляется на свет, подрастает и в одно прекрасное время
задумывается над вопросом: чему посвятить свою жизнь? Далеко не все решают
эту задачку сразу и навсегда. Не ошибся с выбором своего пути человек,
которого знает чуть ли не каждый химчанин.

- Да, я еще в школе решил: буду врачом, - делится своими воспоминаниями
заведующий офтальмологическим отделением Сходненской городской больницы,
доктор медицинских наук, профессор Винод Кумар, - в нашей семье было 11
детей. Я – самый младший брат, после меня родилась сестра. Видел, как люди
страдают от болезней, поэтому возникло непреодолимое желание научиться
помогать им стать здоровыми и веселыми.

Мой собеседник улыбается, и я обращаю его внимание на то, что на Западе
вовсе не обязательно испытывать радость для того, чтобы ее выразить таким
образом.

- Я это знаю, - продолжает Винод, - у россиян на лице появляется улыбка не
для того, чтобы продемонстрировать превосходный блеск ровных рядов зубов –
в России, как в Индии – радость идёт от сердца. Не признаю искусственности
в отношениях между людьми.

Этим и «взял» Винод русскую девушку Зою Еремцову, да еще тем, что он был
покорен историей и культурой России.

Они встретились на Черном море: Винод еще учился в университете дружбы
народов имени Патриса Лумумбы, а Зоя Серафимовна уже была обладательницей
диплома Московского областного культпросветучилища и танцевала в военном
ансамбле. Стройная, красивая – всё это, конечно, не могло не очаровать
юношу.

- Но я решил ей предложить руку и сердце, когда понял, что Зоя обладает
очень хорошим качеством – доверчивостью, а еще в ней есть, выражаясь
медицинским языком, синдром простоты: она вообще не способна что-либо
усложнять.

И вот уже 40 лет они вместе. За эти годы произошло немало перемен, и,
прежде всего, счастливых, связанных с появлением на свет дочки Ани. Жизнь и
у нее сложилась: Аня – специалист по мировой экономике с дипломом
экономического университета имени Г.В. Плеханова.

- Аня нам подарила внука, и его рождение – тоже большое счастье, -
признаются бабушка и дедушка, - Кириллу уже 10 лет. Он увлекается плаванием.

Согласитесь, очень интересно узнать о жизни врача вне больничных стен.
Однако наше пребывание на Земле нельзя делить на части.

- Если бы не моя семья, то вряд ли я состоялся бы как доктор. Тыл у
медработника должен быть надежным, тогда и на «фронте» всё будет
получаться. После университета уехал в Индию, поработал там, но меня тянуло
заняться офтальмологией в России, поэтому вернулся и прошел ординатуру в
1-й градской больнице Москвы, где была кафедра глазных болезней РУДН. И с
23 ноября 1999 года я – химчанин. В тот день я начал практику в Сходненской
городской больнице.

Те наши сограждане, кто побывал в глазном отделении СГБ 10 лет назад, вряд
ли узнают его, заглянув сюда сейчас. Столько лет отделением руководит Винод
Кумар. Хороший ремонт превратил палаты, процедурные и операционные в
современные пространства, которые могут соперничать с обустройством
лечебных помещений ведущих клиник России.

- Интерьеры – это, конечно, важная составляющая в успехе нашей работы, а он
определяется процентом выздоровления пациентов. За 10 лет такой показатель,
как «хирургическая активность», вырос в 3 раза. Разумеется, значительно
обновлено оборудование.

Винод Кумар получил 6 патентов на изобретение различных приспособлений для
проведения операций на глаукоме, и это позволяет уменьшит осложнения,
улучшить исход операции.

- Конечная цель - повысить качество жизни пациента, - сказал доктор и
широко улыбнулся, потому что это было произнесено от души.

Влад Красноярский


Японский метод

Однажды, в 90-ые годы, я прилетел в Алма-Ату с богатым
американским бизнесменом. Казахстан только что получил независимость и
в него, так же как и в другие республики развалившегося СССР, хлынул
обильный поток бизнесменов со всего света.
Принимал нас Анатолий, знакомый мне местный бизнесмен-пройдоха,
успешно «наварившийся» на сомнительных сделках с разными средними и
крупными зарубежными компаниями. Чем он только не занимался: от
туризма до растаможивания товаров. Бывший комсомольский работник, он
хорошо знал республику и, самое главное, людей, нужных людей.
Вот с ним и вёл переговоры мой босс, а я их переводил. Партнёром
Анатолий был ненадёжным: то и дело менял условия подписания контрактов,
ничего не хотел гарантировать на бумаге, ничего не подписывал, и мой босс
уже было махнул на сделку рукой, но я, зная, что Анатолию очень нужен был
тот контракт, уговорил его подписать общие условия, которые он потом всё
равно не выполнил.
В последний день нашего пребывания в Алма-Ате Анатолий пригласил
нас в сауну отметить завершённую работу. Мы изрядно попарились, потом
сидели и пили довольно хорошее немецкое пиво. Я настолько был измотан
переводами их сумбурных «переговоров» в течение недели, что отказался
быть их «толмачём» и нырнул в бассейн освежиться. Анатолий чуточку
говорил по-английски, а Рика я в своё время выучил основным фразам
разговорного русского языка.
Когда я, наплававшись, вернулся к ним, мои «переговорщики» дружно
над чем-то смеялись.
- О как! Оказывается, вы и без меня отлично понимаете друг друга, а
я-то всю неделю голос сажал, переводя ваши корявые речи! – покачал я
головой.
- Да, Рик неплохо понимает по-русски; кстати, откуда он знает его? –
поинтересовался Анатолий.
- Да это я его в своё время пытался выучить, но кроме основных фраз
дело не продвинулось.
Рик понял, что я сказал о нём, и, смеясь, критикнул себя:
- Я ощен плахая штудент. Нэ могу запоминать простой слова. – Потом
к моему удивлению, добавил: - Ну ни хрена ни бум-бум!
- Ничего себе, Павел, чему ты его научил! – загоготал Анатолий.
- Нет, это уже не моё, это он здесь, наверное, от тебя подхватил. Я
удивлён твоему методу, как тебе удалось за те минуты, что я купался,

2
вконопатить эти слова в его головушку: ведь он, действительно, не может
запомнить и двух слов.
- А ты попробуй на нём «японский метод» овладения русским языком,
очень даже эффективный – посоветовал он мне, улыбаясь.
- Это как? – спросил Рик, которому я перевёл предложение Анатолия.
- Ща, расскажу, это занятная история, - начал свой рассказ Анатолий. –
Совсем недавно у нас побывал известный японский учёный-орнитолог, ну
это те чудаки, которые гоняются по всему свету за редкими птицами. Причём
платят они за это хорошие бабки, платят только за то, чтобы сфоткать
редкую птаху.
Короче говоря, он каким-то образом узнал, что в районе озера Балхаш
есть редчайшая в мире птичка и попросил меня посодействовать в поездке
туда. Мы вначале посмеялись его факсу, но когда узнали, сколько он
предложил заплатить за этот тур, то тут же выслали ему приглашение и
сделали программу на все сто. Одна была загвоздка: в нашей республике не
оказалось переводчика с японского, все остались в России, - а это уже была
другая страна. Что делать? Позвонили в Казинтурист, взяли девочку с
английским и поехали наудачу в аэропорт. Выходит из самолёта г-н Киото,
старенький, маленький япончик и направляется к нам. Ну, я через
переводчика приветствую его, а он улыбается своей японоулыбкой и
отвечает мне на приличном русском языке. Причём выговор у него был
какой-то колхозно-украинский, кажется, сейчас его называют суржиком.
Шибко обрадовался я – на переводчицу не надо бабки было тратить, и
повёз его на это озеро. Сфоткал он ту пташку, потом мы ему там сварганили
хороший отдых на природе и вернулись в Алма-Ату. Как полагается, привёз
я японца сюда в сауну - отметить завершение его пребывания у нас. Под
конец встречи я и спросил старичка, откуда он так хорошо знал русский
язык, да ещё с «народным» акцентом?
Киото-сан расплылся в довольной улыбке и рассказал забавную
историю, случившуюся с ним в конце войны на Дальнем Востоке. Попал он
тогда в плен к русским и был послан на лесоповал. За три года там он не
только не выучил, как другие военнопленные, сколько-нибудь простых фраз
по-русски, но даже не мог понять приказов конвоиров, за что попадало ему
нещадно от них. Потом г-н Киото простудился и заболел. Работник из него в
лагере был никудышный. Отправили его, значит, в посёлок как подсобную
силу - практиковали тогда такое. В сёлах мужиков было мало, почти все
сгинули на войне, вот и помогали такие пленные старикам и вдовам - кому
дрова наколоть, кому почистить коровник, кому и воды принести.
Определили его на постой к одной старухе, у которой муж погиб в
начале войны. Свирепая была она, родом откуда-то из Украины, люто

3
ненавидела фашистов. Вначале ни в какую не хотела и слышать про такого
«помощника». Но приказ председателя колхоза есть приказ, пришлось
смириться. «Япошку» сразу же возненавидела лютой ненавистью,
обращалась с ним как с врагом. После работы на колхозном скотном дворе
японец приходил «домой», где его ждала эта старуха, которой было сказано
давать пленному как можно больше заданий. Вот в первый же день она
показывает ему на вёдра и говорит:
«Ну, сволочуга фашистская, бери вёдра и марш за водой!» А тот ей,
бормочет по-японски: мол, не понимаю. Тогда старуха хватает хорошую
дрыну и бац того вдоль спины, а сама, показывая на вёдра, повторяет – «Вода
нести, колодец там!» После второго удара Киото-сан сразу же понял, что от
него хотела «хозяйка», и запомнил эти четыре слова. Запомнил на всю жизнь.
На следующее утро - та же картина, только с другим заданием: «наколи
дров!». И опять япошка ей: мол, не понимаю! Старуха свой метод опять
применяет: дрын в руку и безжалостно вбивает ему эти слова.
- «За три месяца, - поведал Анатолию с улыбкой Киото-сан, - я овладел
русским так, что мог запросто разговаривать на основные темы. Запомнил
простой язык приказов с той интонацией, с которой его вбивала мне та
могучая старуха с украинским акцентом! МетОда её была лучше всех мне
известных. Позже, уже в Японии, я доучивал русский язык у
профессиональных педагогов, но куда им было до неё! Жаль, что в наших
школах сейчас такая методика не применяется, не то бы все японцы смогли
изучить трудный русский за короткое время, как я».
Мы рассмеялись.
- Так что, дарю идею эффективного японского метода изучения
русского языка. Можешь испробовать её на Рике, а это тебе в помощь, -
сказал Анатолий и подарил мне казахскую камчу*.
Рик вскочил, притворно завизжал и бросился в бассейн.
*Камча – плётка (каз.)

Павел Кожевников


ПЕРВЫЙ СПУСК


Ну вот, наконец-то мне исполнилось восемнадцать!
И я, с полным правом, предоставленным мне советским законодатель
ством, могу устроиться на шахту, на подземную работу, и заколачивать боль-
шую деньгу (природная наивность, от которой я не смогу освободиться ни в
двадцать, ни в сорок, ни даже в шестьдесят лет!).
Однако шахта – это вам не строительная контора, а довольно опасное
производство, поэтому сначала каждый вновь поступивший проходит
обучение в учебном пункте, изучает правила поведения под землей. Мало ли
случаев, когда пренебрежение техникой безопасности приводило к очень
печальным последствиям! Мы все здесь ребята местные, помним не одну
похоронную процессию. Но об этом лучше не думать, а крепче запоминать
наставления инструктора.
Две недели учимся: сидим в кабинетах учебного пункта, записываем наз-
вания угольных пластов, которые разрабатываются на нашей шахте, а глав-
ное – названия подземных газов, обитающих в этих же пластах и породном
массиве, потому что они преступно опасны! Например, самый коварный, газ-
метан, при одной концентрации горит, а при другой взрывается. И с такой
силой взрывается, что сворачивает в спираль железные рельсы!
Записываем, обучаемся владеть газо измерительными приборами, напри-
мер, – ШИ-3, который, говорят, придумали умнейшие японцы.
В конце двухнедельных занятий должен быть экзамен, но перед ним –
ознакомительная поездка в шахту.
О, это, конечно, событие! Что ни говори, а все-таки волнительно: как оно
там, в клети, которая, говорят, опускается со страшной скоростью? А как на
штреках? Как в лаве, где работают забойщики, добывающие уголь? Говорят,
высота ее не достигает и метра! Поэтому забойщики всю смену на коленях.
– Значит, завтра на шахту к девяти! – объявляет нам женщина-инструктор,
которая и будет сопровождать нас в этой поездке.
И новички быстро покидают кабинет.
Кто – куда, а я бегом на склад. Вчера еще получил себе новенькую спецо-
вку и каску, а вот ни сапог, ни ботинок по размеру не нашлось.
– Ну, нет у меня сорок шестого, – посмеивался пожилой кладовщик, из
выведенных на поверхность шахтеров. – Таких размеров вообще не бывает.
Что ж это у тебя за ноги такие – как под дурным старцем?!
«Под дурным старцем…» Я, слава Богу, и сам на две головы выше тебя,
дурака!
Не нашлось нужного размера и сегодня. Не привозили. Поэтому на поезд-

ку в шахту я принес свои старые домашние ботинки, с потускневшими
металлическими пряжками.
Переодевались в спецовку в шахтерской бане.
– А что же это ты в домашней обувке? – весело спросила одна из бан-
щиц, которая безо всякого стеснения ходила среди голых мужиков. – Сапог
на складе не досталось?
Пришлось объяснить и тут же дать повод для шуток.
– Девча-ата-а! – пропела она во весь голос. – Встречайте новеньких! Тут с
такими нога-ами-ми и с такими-и ………
Услышав ее последние слова, я чуть не провалился под землю!
Группа наша была небольшая: трое молодых, недавно достигших совер-
шеннолетия пареньков, и столько же мужиков, как нам тогда казалось,
пожилого возраста. Эти трое, видно, пришли заработать подземный стаж,
чтобы в пятьдесят лет выйти на пенсию.
Я оформлялся вместе с Вовкой Кривенковым, которого в школе все знали
как Кривеню, но после выхода фильма «Верьте мне, люди!», по роману
Юрия Германа «Один год», все дружно начали именовать Лапой.
Среди местной пацанвы мы с Лапой отличаемся тем, что много читаем.
Правда, Лапа, в основном, интересуется такими вот книгами, как роман
«Один год», про уголовный мир и сибирские лагеря, я же могу читать и
перечитывать Мамина-Сибиряка, повести и поэмы Пушкина…
Лапа невысокого роста, худой, белобрысый, но страшно задиристый и
бесшабашный! Он уже не раз говорил, что для интереса хотел бы на месячи-
шку попасть в настоящий лагерь, но позже, получив трешку, так раскрутился
на зоне, что вернулся в родной город только через десяток, а то и больше
лет…
Кроме нас двоих, в группе еще один молодой мутноватый парень, кото-
рый постоянно молчит и курит.
Среди троих мужиков – мой бывший сосед Васин, с сыновьями которого
Витей и Леней я когда-то дружил. Он коренной москвич, дурным ветром
занесенный в Донбасс. Держится вдвоем с таким же немолодым татарином.
Двое из шестерых будут работать проходчиками, двое плитовыми, я – кре-
пильщиком. И только один из группы, тоже немолодой, усатый, оформляется
забойщиком, и свысока поглядывает на остальных.
– Все боятся забоя, – явно гордясь собой, кривит в презрительной улыбке
губы, видно, не зная, что в проходке намного тяжелей!
– Да ты поработай сначала, – в тон ему отвечает Васин, – продержись в
забое хоть месяц, а потом уже будешь бахвалиться! Знаем тебя…
Усатый, оказывается, лабух, играет в духовом оркестре и его частенько
видят на похоронах пьяненьким.
И Васин оказался прав: вскоре этого «забойщика» за пьянку перевели на
чистку канавок, а затем вообще вывели на поверхность.
Появляется женщина-инструктор, тоже одетая хоть и не в новую, но чис-
тенькую спецовку и каску, из-под которой выглядывает плотно повязанный
платок.

Инструктору за тридцать, а может, и под сорок. Едет в шахту, но губы все
равно подкрашены. Женщина всегда и везде – женщина!
– Все собрались?
– Все!
Получаем лампы, металлические номерки – один на спуск, другой – на
подъем из шахты. Это – обязательно! Чтобы руководство знало – сколько
человек опустилось и сколько поднялось на поверхность. Все-таки, повто-
ряю, опасное производство, и каждый человек должен быть на счету.
– Пошли!
От конторы шахты «Крупской» до людского ствола «эль-шесть», назван-
ному так по залегающему там пласту, добираться по оживленной улице,
мимо универмага, где даже в утреннее время можно встретить знакомых
девчонок. Конечно, нам стесняться нечего: «шахтерки» новые, каски новые,
не то, что у давно работающих парней. И все равно как-то неловко, ведь
проходящие здесь шахтеры всегда привлекают внимание. Поэтому рассма-
тривают и нас, без труда догадываясь, что это – новички. К тому же впереди
нас женщина-инструктор, а мы за ней, как выводок гусят.
У каждого из нас припасена последняя перед спуском сигарета, ведь в
шахте – ни-ни, Боже упаси чиркнуть спичкой! Вывезут тебя всего черного,
как осмоленного кабана! И сам сгоришь, и людей погубишь.
Вот и курим у самого ствола, пытаясь насытиться дымком на несколько
часов и хоть немного унять подкатывающее волнение. Еще пару минут и
нужно будет заходить в стальную клеть.
Ствол «эль-шесть», кроме прочего, является и вентиляционным. К нему
подходит, так называемая, исходящая струя воздуха, которая перед этим
прошла и омыла не один километр разных подземных выработок и теперь,
влажная, насыщенная различными подземными газами, готова вырваться
через горловину огромного вентилятора в чистое утреннее небо.
Поэтому сам ствол наглухо запечатан сжатым воздухом, и дверь к нему
можно открыть только при помощи специального рычага. Поднатужился,
приподнял рычаг в вертикальное положение, пока в щель не просочился
сжатый давлением воздух, а тогда уж можно открывать на всю ширину
рукой. Правда, Шурка Грузинов может отворить и без помощи рычага, что
всегда и делает, являя горнячкам недюжинную силу рук, но таких как Шурка
мало.
– Покурили? Тогда поехали!
Бросаем и затираем ногами окурки. Окидываем взглядом чистейший ку-
пол небес. Ну, с Богом, как мысленно всегда желают себе уходящие вглубь
шахтеры.
Открываем, заходим в промежуточную камеру и снова закрываем дверь. И
только за второй, тоже крепкой и массивной, находится клеть.
Она небольшая. Как раз на шесть человек. Седьмому не втиснуться.
Вот инструктору и задача!
– Ну, что, – кто останется да подождет меня? А я спущусь с тремя, а потом
выеду за вами.

Только переглядываемся.
– Зачем вам выезжать? Мы и сами…
Инструктор не решается… Она ведь обязана постоянно быть рядом с на-
ми.
– Ну, ладно, если не боитесь…
Стоящая у клети рукоятчица отбивает четыре звонких сигнала, что озна-
чает спуск или подъем людей, и клеть со «стариками» уходит вниз. Мы хо-
рошо видим, как быстро «мотает» тугой канат, и стараемся подавлять
охватившее нас волнение. Это ж и нам сейчас на этом вот канате…
Ствол неглубокий, метров триста, и вскоре на поверхности показалась
вторая клеть, на которой предстоит опускаться и нам.
Улыбаемся, бодримся, поправляем на плече красную коробку «самоспаса-
теля». Но стоящую здесь женщину-рукоятчицу не обманешь.
– Заходите-заходите, не бойтесь, – с улыбкой говорит она, ласково подта-
лкивая нас в клеть двумя руками.
Наверное, незамужняя, – совсем некстати думаю я, – ищет повод дотрону-
ться к мужикам.
Зашли, стали; за спиной, словно винтовочный затвор, щелкнула металли-
ческая задвижка двустворчатой дверцы.
– Счастливо! – пожелала рукоятчица.
2
Через несколько минут мы уже были на верхней посадочной площадке
людского уклона, по которому вверх-вниз ходила механическая доставка, а
попросту – людская «коза», доставлявшая горняков на нижние горизонты
шахты.
Сидели прямо на дощатом настиле, в горячем и влажном воздухе отра-
ботанной струи, о которой я упомянул выше. Сидели, ждали идущую снизу
«козу», вновь и вновь переживая недавний спуск под землю…
Когда и нам отбили четыре сигнала, клеть встряхнулась, словно сбрасы-
вая с себя минутное оцепенение, дернулась и… камнем пошла вниз! Может,
конечно, это только так показалось, но никакого разгона мы не заметили:
дернулась и сразу – ву-у-у-ю-ю-ю-ю-ю-с-с-с-сь вниз!
Да если бы хоть помягче, а то же шаталась, билась и терлась о допотопные
деревянные «проводники»: чги-чги-чги-чги-чги-чги…
Мы с Лапой вроде бы не робкого десятка, третий, которого я сразу окрес-
тил мутноватым фраером, – тоже со шрамами на морде, но все дружно схва-
тились за поручни, как и положено по инструкции.
– Них… хрена себе! – вырвалось у Лапы. – Во, кочегарит!
– И куда спешит? – неуверенно пробормотал я.
Мутный фраер, как всегда, молчал.
А клеть все летела, пошатываясь и извлекая те самые звуки «чги-чги-
чги»… В свете наших ламп молниеносно мелькали поперечные крепления
ствола, и также быстро убегала вверх мокрая от постоянной влаги его стена.
Неужели теперь каждый день придется вот так спускаться и так пережи-

вать?!
Но в какой-то момент металлическое днище клети легко надавило на по-
дошвы, и мы догадались, что она сбавляет ход. Дальше – больше, заметнее,
и, наконец-то, зависнув над, скажем так, землей, мягко легла на породный
грунт.
Приехали!
Выходим из клети, оглядываемся по сторонам. Ведь это впервые в жизни!
Подземелье, настоящее, слабо освещенное, подземелье, со стариком-ство-
ловым, о котором я обязательно расскажу ниже!
– Все в порядке? – бодро спрашивает нас инструктор. – Не страшно было?
– Да ну-у, – неопределенно отвечаем мы, небрежно сплевывая на сторону.
– Нормально!
– Тогда идемте…
Так мы прошли на посадочную площадку, где дождались людскую вагоне-
тку, и отправились на ней вниз, на нижние горизонты.
Это, конечно, не клеть! Обыкновенный тебе вагончик, который по канату
спускается наклонной выработкой. Сиди себе, высвечивая лампой стенки
выработки, болтай.
Ни скорости же страшной, ни самого страха.
– Обойдем все рабочие места, где вам придется работать, – под стук колес
рассказывает инструктор. – И на «плитах», – делает ударение на втором сло-
ге, – побываем, и на перекреплении, и в проходке…
– А в лаве? – грамотно называет угольный забой мужик с усами.
– Ну, и в лаве, конечно, – соглашается инструктор, – если уж так хотите.
Конечно, хотим! Это ж основное подземное производство – угольный
забой! Все ж – и проходчики, и крепильщики, и даже плитовые, которые
выдают по уклону вагоны с углем и породой, да и десяток других специаль-
ностей работают на забойщиков, добывающих уголь.
Усатый продолжает пыжиться и уже хотел бы что-то рассказать. Но под
стук колес слушают только инструктора.
– Покажу вам и центральный ствол, но он, как вы понимаете, у нас грузо-
вой, а при необходимости – и запасной. Запасной выход из шахты.
– А зачем запасной? – спрашиваем ее.
– Ну как – зачем? Шахта же. Все может случиться. Запасной выход у нас
еще и на стволе «эль-три». Знаете же где это?
Конечно, знаем! Невдалеке от поселкового клуба.
О-о, этот пласт «эль-шесть», а по-простому «алмаз»! Тоненький, говорят,
зараза, тоньше пятидесяти сантиметров. Сейчас его уже не разрабатывают. А
отцам и дедам нашим досталось! Особенно тем, кто в плечах или животе
широк. Залезет, бедняга, в лаву на животе и за всю смену не может на спину
перевернуться! Так и пашет все шесть, а раньше было и семь часов. А не дай
Бог с похмелья приспичит, в животе заурчит, то хоть в штаны себе!.. Хорошо
еще, если комбайн от штрека недалеко и можно как-то сползать вниз да куда-
то сбегать. А если продвинулся вверх на метров двести?!

Что там говорить, – герои наши отцы и деды! И на войне были героями,
сражаясь в двух Шахтерских дивизиях, которые формировались в Ворошило-
вграде, и в шахте были героями. Героями и… мучениками.
Прежде всего, инструктор сводила нас на «плита», где предстояло
работать Лапе и мутному фраеру.
Никаких тебе, оказывается, бетонных плит. Обыкновенный заезд с
горизонтальной на наклонную выработку, на грузовой уклон, по которому
поднимаются груз и опускается порожняк. Летом здесь хорошо, не жарко.
Прицепил на крюк вагончик и подгоняй следующий.
Не пыльная, одним словом, работа. Но… пока какой-нибудь вагон не
сойдет с рельсов! Тогда уж, сами понимаете, не до веселья.
Но Лапа сейчас об этом не думает.
– Нормально? – спрашивает инструктор.
– Норма-ально.
– Тогда зайдем на перекрепление.
Перекрепление, оказывается, перекреплению – рознь!
Если ты работаешь на ремонтно-восстановительном участке, где не мень-
ше десятка мелких бригад и звеньев, то это одно. Попадется нормальный
напарник или звено, – можно и поработать, и маленько отдохнуть, потому
что, как поется в одной песенке, на таких участках хоть пой, хоть куй, – все
равно получишь… получишь не больше других.
Попадется же напарник-дурак, – намашешься той лопатой, а получишь на
копейку больше кого-то и ранний себе горб.
На добычных же участках, то есть участках, где добывают уголь, крепиль-
щики всегда работают на совесть, вовремя перекрепляют зажатые горным да-
влением места, чтобы и вагоны проходили, и тележки с крепежными матери-
лами тоже.
Мне предстояло работать на добычном, и я с интересом рассматривал од-
ну из таких «точек», где трудились раздетые по пояс и мокрые от пота парни.
Что ж, сам выбирал. Никто меня сюда не посылал.
Пройдя по откаточному штреку, мы завернули на квершлаг – более высо-
кую, но совершенно не осветленную выработку, которая и привела нас к про-
ходческому забою, где предстояло работать Васину и его другу татарину.
Ну, что… обыкновенный, скажу я вам, тупик горизонтальной (но может
быть и наклонной и вертикальной) выработки. Есть и бурильная установка,
есть и породопогрузочная машина. Все-таки не лопатой машут мужики,
используют технику.
Когда мы подошли, проходчики собирались заряжать забой взрывчаткой,
чтобы «отпалить» и продвинуться вперед метра на полтора. Потом будет
зачистка взорванной породы, установка новых «рам», настилка рельсового
пути…
Будет продвижение вперед, к намеченному маркшейдерами месту.
Нам же уделили пару минут и – до свиданья! Взрывные работы – дело
опасное, так что давайте, ребята, быстренько на безопасное расстояние!

Экскурсия, наверное, уже заняла пару часов, и теперь оставалось побывать
под лавой. Инструктор привела нас на другой добычной участок, где работа-
ла ремонтная смена. Здесь мы забойщикам мешать не будем.
Лаву со штрека не сразу заметишь, только опытный глаз определит ее по
приводной головке транспортерного конвейера, которая выдвинута на штрек.
Это насыпка, место, где добытый уголь по конвейеру скачивается в
вагоны. Правда, никаких вагонов сейчас нет, потому что люди занимаются
ремонтом. В шахте ведь всегда найдется что ремонтировать.
Еще на подходе слышим звонкий металлический стук и приглушенные
голоса.
Дзинь-дзинь-тах!
– А, мать тво-ою-ю…
Тихо смеемся, поглядывая на инструктора. Все-таки женщина. И нам нем-
ного неловко перед ней. Хотя не пройдет и полчаса, как мы все убедимся, что
на шахтах даже женщины обладают мужским характером.
– Чего ругаемся, ребята? – по-девичьи звонко кричит наш инструктор, да-
вая знать, что рядом – посторонние.
В лаве умолкают, направляя в нашу сторону лучи своих ламп.
– А-а, – узнают нашего инструктора и даже называют по ее имени-отчес-
тву, которого я сейчас, к сожалению, не помню, – в гости пожаловали? Или
помощников нам привели?
Усатый приосанивается, выдвигается вперед. Мол, вот он я, завтрашний
ваш забойщик. Остальные завороженно смотрят, вернее – заглядывают в
черную подземную пещеру высотой не более метра, которая уходит куда-то
вверх.
– А залезть можно? – спрашиваем инструктора.
– Залезьте, только не высоко.
Схватившись за рамы креплений, залазим на бровку, а затем, на коленях,
четверенькаем вверх. Метр, другой, третий…
Скрипят под коленями мелкие кусочки угля, больно впиваются в натяну-
тую кожу. Это, конечно, с непривычки. Хотя и бывалые забойщики старают-
ся предохраняться, носят специальные резиновые наколенники. Иначе через
пару месяцев заработаешь бурсит…
– Хватит, хватит, ребята! – кричит нам инструктор. – Не лезьте далеко!
А разве это далеко? Метров пять – это далеко? Далеко, если сто или двес-
ти метров!
Залезли, конечно, не все – только молодежь. Будущие проходчики оста-
лись на штреке. Остался внизу и усатый забойщик. Не пацан же он, чтобы
лезть за нами следом. Ему тут работать, так что успеет налазиться и нарабо-
таться.
Останавливаемся, садимся. Я упираюсь каской в каменное «небо», кото-
рое под землей именуется кровлей.
Сидим, светим то в одну, то в другую сторону.
Слева – так называемый, забут, из обрушенной кровли, справа – черный
пласт угля, вдоль которого лежит транспортерный конвейер, который сейчас

и ремонтируют парни. И далеко вверх, сколько может выхватить синий луч,
уходят ровненькие ряды металлических стоек, которые и держат нависаю-
щую над нами каменную кровлю.
А что если прилечь? Представить, как работается забойщикам на тонких
пластах.
В утреннюю, ремонтную, смену в лаве относительно тихо. В остальные
же, рабочие, смены здесь гудит угольный комбайн, рубит победитовыми
зубками пласт. За комбайном – машинист и его помощник, самые почита-
емые в бригаде люди. Остальные забойщики крепят стойки, зачищают на
конвейер просыпавшийся уголь.
Но самыми отчаянными на шахте считаются посадчики, которые, соглас-
но технологии выемки угля, обрушают выработанное в лаве пространство.
Они всегда спускаются в шахту по вызову, залазят в лаву, где, кроме них,
никого нет, и начинают выбивать держащие «кровлю» стойки! Каменное
небо недовольно ворчит, трещит и с грохотом оседает на почву. Тут, главное,
успеть отползти в безопасное место. А успеешь ли на четвереньках?! Да и где
оно в лаве – это безопасное место!
Сделав «посадку», молодые, крепкие и веселые ребята, тут же выезжают
на-гора. Им это разрешено. И, помывшись в бане, направляются в столовую...
***
Ложусь, высвечивая лампой черную, словно отполированную, кровлю.
Это ж какая толща земли и породы у меня над головой! Какая тяжесть и
мощь! Ведь до поверхности земли никак не меньше четырехсот метров!
И чего стоят все эти стойки, если земля вдруг взбунтуется и решит на нас
легонько надавить! (Увы, это не фантазия. Случается, что под горным давле-
нием лава «садится по-черное», то есть по пласт угля, не оставляя никакого
просвета, не оставляя в живых шахтеров).
Резко поднимаюсь, словно сбрасывая холодящее душу видение.
– Ну, что, ребята, – слышится голос инструктора, – отдохнули? Тогда не
будем мешать работать другим.
Вылезаем из лавы и вслед за инструктором направляемся в обратный путь.
Уже пройдя штрек и выходя на квершлаг, инструктор спрашивает:
– Все довольны? Все посмотрели? Можно и на-гора?
– Мо-ожно, – соглашаемся мы, представляя себе обратный путь к стволу.
– Плохо, что закурить нет, – вдруг выдает инструктор. – Хорошо бы сей-
час пару затяжечек.
Останавливаемся, не веря своим ушам.
И только молчаливый мутный фраер покупается на эту уловку, снимает с
головы каску, где у него припрятана сигарета.
Инструктор молча разламывает ее в пальцах и, по-мужски развернувшись,
бьет парня кулаком в ухо!
3
Путь наверх, на поверхность, оказался значительно короче.

Сначала поднимались по той же наклонной выработке в «козе», которую
теперь нам даже не пришлось ждать, потом подошли к стволу.
Увидев свет наших ламп, из небольшой конуры вышел стволовой, о
котором я обещал упомянуть.
Стволовой был старый, седой, с большими белыми усами.
– Знакомьтесь, ребята, – весело сказала инструктор, видно, нисколько не
опечаленная инцидентом с мутным фраером, – это наш дед Мороз.
А-а, так это, значит, и есть дед Мороз, самый старый рабочий нашей
шахты! Мало кто знает его имя-отчество, а вот по фамилии человек этот
известен всем.
Он и впрямь напоминал своими усами и сединами сказочного деда
Мороза. Не хватало разве что окладистой белой бороды. Да и в руках держал
не волшебный посох, а обыкновенную шахтерскую лампу.
– Будете ехать? – на шахтерском сленге спросил он. – Тогда садитесь.
Теперь первыми шагнула в клеть молодежь.
(Пройдет несколько лет, я отслужу два года в знойном Казахстане, на
красивейшем степном озере Балхаш, и вернусь на свою родную шахту, кото-
рая к тому времени войдет в состав шахты им. Менжинского. И только тогда,
наконец-то, займусь тем делом, которое, видимо, было написано мне на ро-
ду: начну писать. Начну с небольших прозаических этюдов, которые охотно
публиковали в городской газете, но первый же мой полновесный рассказ
«Дед Мороз», в котором я вывел образ старого горняка, станет не только
моей первой журнальной публикацией в Москве, но и откроет мою первую
книжку рассказов «У реки Лугани»).
Подниматься клетью на поверхность было намного спокойнее, чем
опускаться в шахту. На-гора ведь едем, на свет Божий, на ласковое летнее
солнце!
Клеть так же пошатывалась, так же с мягким стоном терлась с «проводни-
ки»: чги-чги-чги… Ну, и пусть шатается! Пусть трется! Нам, побывавшим
сегодня и на штреках, и на квершлагах, и даже в лаве, теперь ничего не стра-
шно!
Вот и поверхность, вот и знакомый уже «винтовочный» щелчок металли-
ческой задвижки на дверцах клети.
– Выходите! – весело говорит нам все та же рукоятчица.
Выходим из клети, выходим через камерушку и на свет Божий!
Мама родная, как же, по сравнению с душной и липкой исходящей струей,
за короткое время пропитавшей даже наши спецовки, пахнет наш земной воз-
дух! Тут тебе и запах травы, и омытых дождем кленовых листьев… Как мы
этого раньше не замечали?!
Дышишь и не можешь надышаться!
Мимо ствола, вопросительно поглядывая на нас, проходят знакомые на
лицо мужики. Конечно, тоже шахтеры. И уже знают, что попросим закурить.
Прикуриваем, затягиваемся, чувствуя, как сразу же сладкой пеленой
затуманивает голову. И, дождавшись выезда своих, оставляем им докурить.
Довольные всем на свете, направляемся в сторону конторы и бани.

Мы с Лапой впереди, «старики» с инструктором за нами. Опростоволо-
сившийся мутный фраер, которого мы на шахте больше не увидим, плетется
сзади.
Я еще издали поглядываю на слипшиеся терриконы нашей шахты,
которые мне впервые напоминают крутые горбы опустившегося на колени
исполинского верблюда. Лапа же всю дорогу насвистывает и, от избытка
чувств, мажет своей грязной ладонью лицо встречной непутевой девахи.
2017 г.

День ангела 

          Юрке  снится сон: деревня, речка, бабушка... Она  печет оладышки  во дворе, на летней кухне… Вокруг бродят куры, что-то ищут в траве,  петух  ходит, гордо выпятив грудь. Время от времени, вспомнив,  что он тут главный,  зорко оглядывает двор и, устрашающе  раздув перья на шее, что-то  квохчет. Из-под ноги, сердито гребущей землю,  во все стороны летит мусор. Молодые петушки на всякий случай отбегают подальше… Тишина, покой…  Где-то вдалеке лает собака. Астра… Сейчас он встанет, позавтракает и они отправятся с Астрой на речку – позагорать,  искупаться, заодно и рыбки наловить – бабуля вечером уху сварит…
      Он открыл глаза. Нет ни  двора, ни бабушки. Вокруг лес, густые заросли осинника.  Чуть шелестят листочки. Сквозь листья проглядывает синее-синее небо. Неторопливо плывут облака…
       Голод сдавил желудок. Сейчас бы бабушкиных оладышков… Он не ел уже  три  дня. Сегодня утром, правда,  наткнулся  на  куст смородины, оборвал всё до последней ягодки. Смородина была ещё неспелая, чуть только побуревшая – кислятина страшная, – и  всё-таки это была хоть какая-то еда. Он  закрыл глаза и снова провалился в полусон, в полуявь… Лето… речка блестит… Лает где-то Астра…

     …День выдался жаркий. Они с Астрой встали, чуть только забрезжил рассвет. Тихонько, чтобы не разбудить бабушку, выбрались из хаты.  В  летней кухне с вечера  были приготовлены  банка с червями, удочка, краюха хлеба и бутылка молока, заткнутая пробкой, сделанной из газеты. Юрка очень любил  пить молоко именно из такой вот бутылки, именно с такой пробкой. Но это было возможно только в деревне, у бабушки Даши, куда его отправляли каждое лето на каникулы. Ему всё нравилось в деревне: простые люди, крестьяне, с певучими, ласковыми голосами, их  непривычный городскому  человеку смешной говор, их тягучие, грустные песни. По вечерам молодежь собиралась на окраине деревни; разводили костры, девушки в расшитых национальными узорами одеждах, водили хороводы, парни, показывая свою ловкость и смелость, прыгали через костер, плясали лихой белорусский танец  «лявониха»…  Жалко только, теперь  не скоро ему  доведется  побывать в этой маленькой белорусской деревушке. В следующем  году  он заканчивает десять классов и будет поступать в  военное училище. Он давно решил стать пограничником. Как и все советские мальчишки, Юрка мечтал о подвигах, хотел быть то летчиком, то полярником, то  знаменитым шахтером, но чаще всего он видел себя пограничником – Никита Карацупа со своим  верным другом   Ингусом,  был его кумиром. И когда отец   однажды привёз ему из командировки крохотного, неуклюжего щенка, сказав, что его  подарили пограничники,   Юрка чуть не заплакал от счастья. Щенок был совсем маленький – только-только прорезались глазки. На  лбу у него было большое  белое пятно с неровными краями, похожее на звёздочку, а в центре  этой звёздочки – темное пятнышко, величиной с вишню. Они долго не могли  придумать  ему имя, потом мама сказала, что надо назвать Астрой.   Астра  – это звезда,  на  латинском языке.  Юрке имя понравилось, но он частенько  называл её по-русски, звёздочкой.  Ночью Астра  забиралась  в постель к Юрке и, уткнувшись  мордочкой в его шею, сладко посапывала.
     Как только Астра подросла, Юрка приступил к дрессировке, и скоро  она уже охотно выполняла  его команды. Из неуклюжего щенка Астра превратилась в молодую сильную овчарку. На спине  и на боках шерсть у неё была темно-серого, почти чёрного,  цвета,  а на груди и животе – светло-коричневого. Уши и голова  тоже были тёмные; на лбу чёрный цвет доходил до бровей, повторяя их рисунок, огибал пасть и соединялся на шее, под нижней челюстью. Казалось, что собака в жилетке, а на голове у неё надета  шапка-ушанка. И на этой «шапке» ярко выделялось белое пятно с темной «вишенкой»  в центре.
      Юра в мыслях часто представлял, как они с Астрой будут охранять границу и как однажды обнаружат и задержат опасного диверсанта. А там… Мальчишка уносился в мечтах  далеко, в Москву, в  Кремль, где   Михаил Иванович  Калинин   вручит ему  орден… А может,  –  тут у Юрки совсем захватывало дух – может, доведётся увидеть самого товарища Сталина…
      Его мечты прервала Астра, выскочившая из кустов, тяжело дышавшая, высунувшая от жары язык. «Понял, – засмеялся Юрка, – пора искупаться», – и они с разбегу кинулись в воду, распугав стрекоз и прочую речную живность. Накупавшись, устроились под кустом, в тенёчке, и задремали…

       Проснулся Юрка от какой-то неясной тревоги. Он сел, огляделся. Да нет,  ничего такого, всё тихо. Но, несмотря на прекрасный день, он  с самого утра всё время чувствовал, что что-то не так. Ещё ночью его разбудил непонятный  гул, шедший как будто из-под земли. Ему показалось, что вибрировал даже воздух. Он долго прислушивался, но так и не понял, что это. Потом решил, что это летят куда-то наши самолеты – сталинские соколы – как называли  летчиков в народе. А может, учения какие-нибудь идут.
    Тишину леса нарушил рёв мотора – по дороге, поднимая пыль столбом, промчалась полуторка. Через некоторое время в сторону деревни  проскакал верховой, а за ним следом  послышался бешеный стук колес какой-то подводы. Юрка поднялся на высокий берег  –  что-то случилось в деревне, не пожар ли? Нет, дыма нигде не видно. Но он услышал слабый звон – били железным прутом по подвешенному на столбе колесу от старого трактора.  Забыв удочку и кукан с уловом, он    побежал  домой.  Астра трусила следом.
     На площади перед правлением собрались все жители деревушки. На крыльце  стоял председатель колхоза и какой-то незнакомый человек. Он, рубя воздух рукой,  кричал, что враг не пройдёт, что через неделю война закончится, и мы добьём врага на его территории.  Мужики угрюмо  слушали выступление приезжего, в толпе то и дело слышался женский плач. Мальчишки с горящими глазами шныряли между взрослыми  – ура, война!
    «Какая война, с кем?» – спросил Юрий стоящего рядом дядьку Карпа, бабушкиного соседа. «С германцем, с кем же ещё,  –  ответил тот, – напали на нас, сегодня, в четыре часа утра… Товарищ Молотов по радио выступал…»
    Спустя месяц, в деревне уже  хозяйничали немцы. Наглые, весёлые, с закатанными по локоть рукавами, они ходили по  улицам, ловили кур, поросят, прирезали нескольких коров, а остальных угнали куда-то. Бабы ревмя ревели – чем кормить детей, ведь на огородах ещё ничего не выросло, прошлогодние запасы кончились, одно молоко и спасало. А теперь и молока не стало.
    Но коров забрали – это ещё полбеды. Всех взрослых мужиков собрали на площади, переписали, и на двух колхозных полуторках отправили куда-то. И никто  не знал, куда, и что с ними стало. Говорили, что километрах в ста от их деревни находится лагерь, а там – видимо-невидимо пленных красноармейцев. В это не хотелось верить, но раз немцы уже здесь,  ведут  себя как хозяева, то  может быть и правда…
     Юрий уже  на второй  день войны отправился   в райвоенкомат, вместе с Астрой. Там  с ним и разговаривать не стали: иди домой, не дорос пока. На его опасения,  что война кончится, а он так и не успеет повоевать, военком устало ответил: «На всех войны хватит», чем привел Юрку в совершеннейшее замешательство. Как же так, хватит? Он  недавно смотрел фильм «Если завтра война» и  был  твердо убежден, что в  случае войны  Красная Армия в два счета справится с  любым врагом…
   Но вот уже и лето  подходит к концу,  а война продолжается. Наши отступают. Всё дальше и дальше  отходит линия фронта, уже не слышно орудийных раскатов, в  деревне тоже всё тихо. Немцы куда-то подевались, оставив вместо себя старосту, неведомо откуда взявшегося бывшего деревенского лавочника.
      Юрка  очень хотел домой, к  родителям, но выбраться отсюда было невозможно:  новые власти установили комендантский час, патрули  прочесывали местность, везде были установлены шлагбаумы, висели грозные объявления и приказы. Всех задержанных отравляли в полицейский участок, а особо подозрительных тут же, на месте, расстреливали.
     Был уже конец сентября. Война, к Юркиному удивлению и разочарованию,  не закончилась. Фронт откатился далеко на восток. В деревню приезжали какие-то немецкие чины, полицаи сгоняли народ  на площадь, и люди уныло слушали о победах великой Германии, о том, что большевики разбиты,  и  доблестные немецкие войска  вот-вот  возьмут Москву.
     В деревне стало тихо. Люди старались показываться на улице как можно реже. Спать ложились рано. По вечерам  ни огонька, ни всхлипа гармошки, ни звонких девичьих голосов – только иногда залает собака, и тут же, словно испугавшись чего-то,  смолкнет.  Ходили страшные слухи о сожженных вместе с людьми целых деревнях, о повешенных и расстрелянных.
     Утром Юрка, взяв удочку, вместе  с Астрой уходил  на  речку. Они с бабушкой голодали, и рыба была хорошим подспорьем. Но удочкой много не поймаешь, и   бабушка сшила  из старой юбки что-то наподобие сачка, и Юрка ловил этим сачком  рыбью мелюзгу.

Иногда  удавалось поймать чуть ли не полведра рыбёшек. Они без масла жарили её на сковороде, или варили уху. Уха была не очень вкусная, потому что кончалась соль, и бабушка страшно экономила – солила еду только в крайнем случае.
      В тот вечер они с Астрой возвращались в деревню  с хорошим уловом. Почти ведро мальков наловили, вот бабушка обрадуется! Но бабушка, увидев  внука, запричитала, заохала, испуганно оглядываясь,  стала толкать его в сени, шепча: «Скорей! Скорей!» Они ничего не мог понять. «Лезь в погреб, – шептала бабушка, здесь тебя никто не найдёт!» «Да что случилось-то, бабуля?»  «Утром понаехали немцы, всех молодых ребят и девчонок согнали на площадь, велели  собрать вещи,  говорят, в Германию будут отправлять. За тобой уже два раза приходили. Что ты стал, скорей, скорей лезь в погреб, я закрою, придут, скажу, что   ещё  не вернулся».
      Но было уже поздно. В калитку входил староста в сопровождении двух немцев. «Тебе что, особое приглашение   надо? – заорал староста. – Почему не являешься  на сборный пункт?» «Да он же не  наш, не местный, у него и документов нет», – умоляюще говорила бабушка, закрывая собой внука,  но староста замахнулся на неё плёткой, с которой он всегда ходил по деревне, и она, вскрикнув от боли,  упала на колени. Юрка бросился поднимать  плачущую бабушку. Староста что-то сказал по-немецки солдатам, и один из них, направив на Юрку  автомат, заорал: «Шнель!» Второй схватил  мальчишку за воротник и  поволок к  калитке.
     Астра,  испуганно жавшаяся у крыльца, увидев, что её друга обижают, кинулась с громким лаем на обидчиков и вцепилась в полу короткого, мышиного цвета, мундира одного из немцев. Второй, повернувшись, вскинул автомат, но резкий окрик: «Хальт!» остановил его.  Черная лакированная машина  в  сопровождении четырех мотоциклистов, в своих очках и накидках  болотного цвета похожих на лягушек, притормозила у калитки. Из машины вышел немецкий офицер, полковник. Не  обращая ни на кого внимания, он несколько минут пристально рассматривал Астру, которую Юрка трясущимися руками  привязывал  к столбику  крыльца, потом, повернувшись к сопровождавшему его офицеру, что-то прокаркал, повернулся и на негнущихся журавлиных ногах пошёл к машине. Взревел мотор, мотоциклисты-жабы рванулись вслед. В воздухе ещё долго висел запах выхлопных газов.

      В лесу по-прежнему было тихо. Шелестела листва, где-то недалеко, внизу,  журчала  вода – наверное, ручей. Захотелось пить. Он  прислушался – ни звука – и  пополз  на шум воды. Неужели  удалось? Третьи сутки он бежит, ползёт, пробирается сквозь  лесные дебри, вперёд, на восток – как можно дальше от того страшного места, куда его привезли год назад после двух побегов. Два года он батрачил у бюргеров: кормил свиней, ухаживал за коровами, убирал брюкву – целый день на ногах. Вечером, поев  жидкой похлебки, валился в сарае на солому, но заснуть долго не мог. Планы побега, один другого  фантастичней, возникали у него в голове. И два раза всё-таки убегал, но почти сразу же ловили. Последний раз, избив до полусмерти, отправили его в лагерь – оттуда не убежишь, всюду колючая проволока, с пропущенным по ней током,  часовые на вышках. И каторжный труд в каменоломне, забирающий все силы до последнего.
      Немцы зверствовали, наказывали за любую мелкую провинность, пленные  сотнями умирали от голода и непосильной работы. Но какими-то путями в лагерь всё-таки доходили вести о положении на  фронте, и у людей  появлялась надежда, что войне скоро конец. На запад летели эскадрильи бомбардировщиков, в тихую погоду доносились  звуки далекой канонады… Люди с надеждой смотрели на восток – ну когда же, когда же…
     Три дня назад, ночью, завыли сирены, послышался нарастающий гул десятков самолетов, свист бомб, и на территории лагеря стали раздаваться взрывы. Люди  повыскакивали  из бараков  и в панике метались по территории. Выли сирены, лаяли сторожевые собаки, кричали охранники. Прожекторы  были выключены, в кромешной тьме  то и дело взмывали к небу огненные кусты – взрывы,  горели бараки. Кто и зачем  бомбил лагерь, неизвестно. Скорее всего, по ошибке – вместо заводских корпусов, расположенных   километрах в пяти  от лагеря…
       Юрий  долго бежал, охваченный паникой, сам не зная куда. Вдруг он понял, что грохот взрывов остался  где-то далеко позади, не слышно ни криков, ни лая собак, ни выстрелов. Была глубокая ночь, беспросветная темень. Накрапывал мелкий дождичек. Куда же идти? В какую сторону?

  Вдруг опять выйдет к лагерю? Сил почти не осталось, но  надо  уходить, как можно дальше отсюда. Пока  не наступило утро. Может, повезет. Хотя он знал, что далеко ему не уйти, утром немцы прочешут всё вокруг, и его обнаружат.
     Но вот уже четвёртые сутки пошли,  а   его никто не преследует. Днем он отлеживается в укромных местах, а ночью  старается уйти как можно дальше… Населенные пункты обходит  стороной – хоть и  польская земля, а  кто  знает, какие люди встретятся на пути… Теплилась надежда:  раз нет погони, может, немцы посчитали его убитым при бомбежке?
       Он задремал. Солнечный лучик, пробившись сквозь густую листву,  коснулся лица, скользнул по волосам... Нет, это не луч, это баба Даша  ласково гладит его сухонькой тёплой  рукой. Они идут с поля, где окучивали картошку, бульбу, как её называют местные. «Ох, я и забыла, старая,  –  говорит бабушка, –  нынче  же день твоего ангела, Юрочка». «Какой ангел, ба, – отвечает Юрка, – ведь бога нет, значит, и ангелов никаких  нет».  «Что ты, что ты! Не говори так, грех это, – пугается бабушка и крестится в сторону полуразрушенной церкви, в которой теперь находится колхозное зернохранилище, и его, Юрку, тоже крестит,  – не гневи бога… грех…» Он в ответ смеётся: всё это сказки – грехи, ангелы…
        На лице спящего Юрки бродит улыбка…
        Луч пощекотал его  ресницы и опять спрятался  в ветвях. Юрий чихнул и проснулся. Он в лесу, бабушки нет… «День ангела»… Бедная бабушка, знала бы она, что пришлось ему испытать… Где же они были, её ангелы… Он  закрыл глаза, надеясь, что  снова увидит бабушку, и скоро опять задремал. Но приснилась  речка,  он с удочкой на  берегу. Блестит вода, чистая,  прозрачная,  на дне видны мелкие разноцветные камешки, стайки мальков суетливо мельтешат в речной траве... По гладкой поверхности скользят водомерки. Летают стрекозы. Поют звонкоголосые птички, где-то кукует кукушка… Издалека доносится лай Астры, он всё ближе, ближе…
      Он испуганно подскочил, и тут же снова упал на мягкий мох, в пышно разросшиеся папоротники. Нет, это не сон, лай слышится в  самом деле. «Немцы! – обожгла мысль. – Наверное, кто-нибудь видел меня и сообщил в лагерь… Всё, конец…»
      Раздвинув  траву и осторожно  высунув голову, он  увидел  довольно большое  поле, засеянное овсом, опушку леса на противоположной его стороне  и неясные фигуры, мелькающие среди деревьев. Понимая, что шансов на спасение нет, он всё-таки пополз дальше в лес, в сторону  ручья. Крутой спуск весь зарос шиповником, папоротником, молодыми осинками, каким-то кустарником с фиолетовыми листочками, высокой, в рост человека, травой. Внизу, у самой воды  – густые  заросли лозы.  Ручей оказался довольно широкой речкой, где-то поблизости в неё  впадал невидимый, весело журчащий ручеёк.
        Он, обдирая в кровь  лицо и руки, кувырком скатился с обрыва и очутился  в какой-то яме, среди старых сухих, с клочьями засохшей тины,  изломанных ветвей, тесно переплетённых с  молодыми побегами. Там было темно и сыро –   солнечные лучи не проникали сквозь пышную листву. В тот же миг на него прыгнула огромная овчарка. Он успел схватить её  за ошейник, отчаянно пытаясь  отвести оскаленную  пасть  от своего лица. Она грызла его руки, рвала одежду, тянулась к  горлу. Юрий почувствовал, что искусанные, окровавленные руки совсем ослабли, сейчас он выпустит ошейник, и ему придет конец. Руки  разжались, и он закрыл глаза. Сопротивляться бессмысленно. Но  овчарка  вдруг перестала скрести когтями, обмякла и заскулила. Он лежал, не шевелясь, ожидая  смерти, а собака,   уткнув  нос  в его шею, тихонько повизгивала, и вдруг лизнула его в ухо. Он  не понимал, что происходит. Приоткрыв глаза, он  увидел  собачью морду с белой звёздочкой на лбу. В центре звезды  темнело пятнышко, величиной с вишню…  Юрий  не верил своим глазам – у него  что,  галлюцинация?  Это же Астра!.. Но откуда она здесь?   Да нет,  не может  быть, наверное, это продолжается сон, или он сошёл с ума. Такого просто не может быть!!! Он, наверное, бредит. А может это и вправду она – Астра,  вот же  её звездочка, вот её надвинутая на глаза «ушанка», он не мог ошибиться… И она что,  узнала  его?  Но как, как  она могла узнать его через столько лет? Мысли вихрем проносились в голове.  Запах!.. Конечно, она просто вспомнила его запах! Нет, это всё-таки сон, сейчас он проснётся, и всё исчезнет.

 Сердце бешено колотилось. «Астра, Астрочка, звёздочка моя», – боясь поверить в реальность происходящего, плача, прошептал он и осторожно погладил её,  почесал за ухом, как она когда-то любила.  Астра  лизнула его  лицо, ещё теснее прижалась  к нему и вновь заскулила. Он обхватил её руками, зарылся лицом в мягкую  шерсть и тоже заскулил – тихонько, по-щенячьи…
     Наверху послышались громкие, лающие, ненавистные голоса немцев. Они, видимо, звали собаку. Астра подняла голову, и Юрий, похолодев, понял, сейчас она подаст голос – и всё! Она рванулась на голоса, но  остановилась, оглянулась на Юрия и… снова приникла  к нему.
     Немцы, громко переговариваясь, стояли уже совсем рядом, на самом обрыве.  Астра повернула голову в их сторону и, тихонько зарычав, втянула носом воздух. Нет, чудес не бывает. Он знал, что немцы  хорошо умеют дрессировать собак, она не посмеет ослушаться хозяина. Но Астра не двигалась с места, и только вставшая на загривке шерсть выдавала её напряжение.
        Покричав, немцы открыли бешеный огонь, поливая всё  вокруг градом пуль. Пули как ножом срезали  ветки и листья тальника, впивались совсем  рядом в мох, булькали в воду, но ни одна  не попала в Юрия и Астру. Они лежали в углублении, почти яме, вырытой, наверное, каким-то зверем, и это спасло их. Затем преследователи разделились на две группы  и  пошли в разные стороны, вдоль берега, и скоро их голоса затихли вдалеке...
   Юрий ждал наступления ночи. Астра лежала рядом, чутко прислушиваясь  к лесным звукам. Изредка  налетал легкий ветерок,  листья начинали   тревожно шелестеть,  и она  тотчас беспокойно  поднимала  острые уши, втягивала воздух черным носом. Шерсть на загривке вновь вставала дыбом. Убедившись, что опасности нет,  она успокаивалась и, положив голову на вытянутые лапы, преданно смотрела на Юрия.  Он молил Бога, чтобы скорее наступила  ночь, тогда они в темноте переправятся  через реку, и  их след  уже не возьмет ни одна ищейка…

     Перед рассветом сильно похолодало. Конец сентября. Уже начали желтеть листья, скукожились и  стали  ржавыми папоротники, то тут, то там попадались горевшие ярким пламенем кусты боярышника. Чтобы согреться, Юрий теснее прижался к Астре, исхудавшей, со свалявшейся, в репьях, шерстью. Кончилась ещё одна ночь. Днём они будут отсыпаться, а потом снова в путь… Густой туман, заполнивший низину, начал редеть, проступили силуэты   деревьев, заблестела роса на траве.  Было тихо, молчали даже самые ранние пташки. На востоке алая полоска зари   возвещала  о  скором появлении солнца.
 2013 год
                                

Силач

Повесть
  - Дед мой Захар абсолютный ровесник 20 века. Он родился 31-ого декабря 1900 года в ночь под Новый Год. Родился он в цыганском таборе. Время рождения - знаменитое, а результат не очень: одна нога оказалась на 5 сантиметров короче другой. А ведь цыгана ноги кормят, хромому цыгану в таборе тяжело, вот тогда его отец, а мой прадед, когда исполнилось деду 10 лет, отдал его в большом украинском селе возле Нежина в обучение местному кузнецу. В оплату за учёбу привёл кузнецу хорошего коня. Так с тех пор дед своих родителей не каждый год видел, только когда табор проходил рядом. Кузнец, видно, был хорошим учителем, толи у деда оказался талант, но в результате стал он классным кузнецом. Прошла революция и началась гражданская война. Белые хватали в свою армию всех кого могли, но деда не тронули - хромой. А когда пришли красные, брать в армию было некого, забрали деда в конницу Будёного подковывать лошадей. Там и служил до конца гражданской войны. Когда отпустили из армии, возвращаться было некуда: дом кузнеца-учителя сгорел, а родной табор ушел в Румынию. Полк, из которого его демобилизовали, стоял на реке Лопань возле города Дергачи Харьковской области. Ближайшим оказалось село со странным названием Большие Проходы. Когда узнали, что он кузнец, помогли починить заброшенный дом и организовать кузницу - кузнец на селе уважаемый человек. Через несколько лет вернулась из армии Соня, дочка директора местной школы Евгения Шустера. После революции национальных разногласий не было, а любовь была. Поженились! Стал дед называть свою жену, а мою бабушку, на цыганский манер Сонакай, что в переводе с санскрита "золотце". Кстати, цыгане пришли в Европу из Индии, поэтому все цыганские имена имеют перевод с санскрита. Первенца дед назвал по цыгански Джура, а в документах написали Юрий, Соня захотела назвать в честь своего дедушки. Дочку назвали Рада в переводе "радость", а уже перед самой войной родилась Гита, что означает "песня". Вы знаете, что я Захар Юрьевич и легко догадались: Юрий мой отец, а меня назвали в честь деда. Отец наклонностями пошел в деда по материнской линии - Евгений Юрьевич Шустер всю жизнь преподавал математику. Никакого интереса к раскаленному металлу у отца не было, в голове только математика, физика и созерцание формы облаков. Как результат - окончание школы с золотой медалью, поступление в Одесский гидрометеорологический институт. На третьем курсе он женился на такой же одержимой метеорологией татарке Регине, хотя мой дед всегда называл её по-цыгански Ружа - рыженькая. Как вы поняли - это моя мать. Когда родители окончили институт, мне было уже два года, а к окончанию аспирантуры - пять. И тут в моей судьбе наступил перелом: родители улетели работать на метеостанцию Петропавловск-Камчатский, а меня отдали на воспитание деду и бабушке. Теперь я стал видеть родителей раз в два года, летать чаще очень дорого. Главным утешением деда стала младшенькая дочка Гита, С шести лет каждую свободную минуту прибегала в кузницу, забивалась в угол и горящими глазами смотрела не разлетающие от наковальни искры. Начал дед её учить на тонких прутах, а через несколько лет это уже была знаменитая в районе девочка-кузнец, мастер художественной ковки. Нарасхват шли сделанные ею подсвечники, кованые букеты и другие изделия. Так и куёт до сих пор. Вышла замуж. Муж тоже любитель металла - слесарь инструментальщик на Харьковском тракторном. Купили домик, во дворе построили кузницу. Её изделия с удовольствием берут на продажу художественные салоны, коллекционеры ездят к ней домой с рисунками изделий, нужных им. Из меня кузнец не вышел, дед долго ждал, а лет с 12 начал развивать меня физически и  придумал свою методику. Как только корова отелилась, я брал телёнка на плечи и утром и вечером ходил с ним вокруг двора минут по двадцать. Телёнок рождается весом килограмм 20-30, быстро растёт, и я незаметно привыкаю к увеличению веса. Когда телёнок становился неподъёмным для мальчишки, лошадь жеребилась, и я начинал носить жеребёнка, а он рождается весом около 40 килограмм. С тех пор дед стал звать меня Зурало, что в переводе с цыганского - силач. Это имя и стало моим цирковым псевдонимом. В перерывах между новыми телятами и жеребятами я тренировался на выкованных дедом гантелях и гирях. Как результат этих тренировок, когда после окончания школы я зашел в кабинет директора Харьковского цирка с бычком на плечах диплом об окончании циркового училища он не потребовал, а сразу оформил артистом цирка, бычка поставили на довольствие и выделили мне комнату в общежитии. Силы было много, а ума пока мало, включили меня в номер очень опытного силача Ивана Семякина, он мечтал всему научить сына, а родились три дочки, так что теперь он передавал свой опыт мне. Первое время он мне рассказывал о знаменитых силачах прошлого, какие трюки они делали, чем прославились. Начал он с того, что в Греции нашли глыбу весом 143,5 кг, а на ней выбита надпись, что в древности атлет Бибон поднимал эту глыбу над головой одной рукой. Пару лет я выступал с Иваном, а уж потом подготовил свою программу - "Богатырь Зурало". Хотя внешне я мало походил на богатыря, от переноски телят и жеребят больше 170 см я не вырос, да и мышцы были длинные, а не выпуклые, рельефные. Это сильно удивляло зрителей - выходит обычный парень и вдруг такое творит, наверно эти гири пустые внутри, часто на арену выходили  зрители проверить снаряды. На этой почве был серьёзный инцидент в Ужгороде. Гуляя в парке, присел на скамейку поесть мороженое, а мимо шли четверо крепких слегка подвыпивших парней. Один показал на меня пальцем и говорит: "Вот ещё цыганёнок, видно не всех евреев и цыган Гитлер перестрелял." Я толком не знаю, кем себя считать цыганом, евреем или татарином, но тут кровь во мне взыграла. Драка была не долгой, через 10 минут их увезли на двух "скорых", а меня на милицейской машине, правда милиционеры отразили в протоколе показания продавщицы мороженого, как свидетеля. Из милиции я позвонил в цирк и за мной сразу приехали - забрали на поруки, вечером ведь представление. Через два месяца с них сняли гипс, выписали из больницы и они сразу подали в суд. Судья долго удивлялась, как такой стройный парень избил четырёх богатырей поклонников С. Бандеры. Адвокат, нанятый цирком, всё изложил, вызвал в суд продавщицу мороженого, собрал характеристики. Как результат: их признали виновными в разжигании межнациональной розни и осудили по 6 месяцев условно.
 Самыми "коронными" моими номерами были переноска по арене живых бычков и лошадей, а так же сгибание рельса на плечах. А проблема у меня одна, та же что была у моего наставника Ивана Семякина. Родились две дочки и некому передать свой опыт. Жена у меня дрессировщик-укротитель тигров, тигрята всегда по дому бегали вместо кошек. Поиграть с тигрятами дочки всегда были рады, а дрессировать не хотят. Одна пошла в деда - математик, а вторая - лингвист, уже пять языков знает.
  Ну что ж, товарищ писатель, я Вам всё рассказал о своей жизни. Через 15 минут наш поезд прибудет в Харьков, пора собираться. Через неделю открываем новый сезон, приходите к нам в цирк, в кассе на Ваше имя будет две контрамарки.


Эдуард  Лекарь
Ричмонд Хилл (Канада)
Ноябрь 2017 год

ОТОМСТИЛ

рассказ

Школа милиции позади, и вот уже новоиспечённый лейтенант Олег Наумов полноправный сотрудник отделения УГРО. В Хакассии есть станция Пугачёв-2. Молодому неопытному милиционеру дали наставника, старлея Бориса Жевлакова. Приятной наружностью Борька не отличался: жирный неопрятный, к тому же частенько чесал у себя между ног, не взирая на присутствие особей женского пола. Такая вот привычка у него была. Вдобавок ко всему мужичонка любил сильно прихвастнуть. Короче, Олега прикрепили к человеку, который оказался полной противоположностью как по обличью, так и внутренними качествами тем офицерам милиции, про которых выпускник милицейской школы читал в книжках. Он с упоением поглощал подобную литературу тоннами.

Это открытие вызвало легкую оторопь у Олега как у человека, строго следившего за формой и отутюживающего брюки так, "чтоб стрелки резали юбки дамам в танце". Но делать нечего - шефов не выбирают. «Что дали, то и будем иметь», - решил Олег.

Как-то отправил Жевлаков Олега в наружное наблюдение, на профессиональном сленге, - внаружку. К операции как следует не подготовился, пошёл наобум. Стоит Олежка в укрытии, "пасет" блатных. А урки сложили: два плюс два - и легко вычислили опера. Он попал в чудовищную ситуацию, когда ты концентрируешься всем своим существом на переднем фланге, отражая атаку, ты уверен в надёжность тыла, а там - сука. Урки зажимают в кольцо, окружают… Чувствует парень: палённым запахло. Кому в 22 года умирать охота. Пошёл ва-банк: подскочив к одному из телефонов, которых полно на станции, и заорал во всю глотку: «Товарищ майор, окружайте, уйдут гады!». .Блатата дрогнула, уркам на нары неохота, и Олег мимо них чудом проскочил.

Скрепя сердце, проглотил парень первое разочарование, но обиду затаил, памятуя, что месть - это деликатес, употребляется охлаждённым. А через год собралась компания из числа ВОХРовцев, путейщиков, ментов в пожарном поезде отмечать 8 марта. Пришёл туда и Наумов, и его наставничек. Человек десять уселись кругом на пустых ящиках и под музыку Александра Новикова лакают изьятый пятизвёздочный коньяк у азеров, который те перевозили в двухсотлитровых бочках. Саня Чудаков, черпая из эмалированного ведра дармовое пойло, раздаёт по кругу солдатскую кружку. На ящике – закуска: хлеб с луком, пара помидоров и пятилитровая банка чёрной икры. Её ребята из ментовки прислали в качестве презента. Перебрали тогда ребятки. Олег облевался по-чёрному. Сидят они, бухают, кружка по второму кругу пошла. Саня слабоват оказался, уснул на топчане. Олег взял в руки черпак под песню Новикова: «.. но потом в укромном месте приютил его сортир»... Уютно как-то стало по-ментовски, накурено, расслабуха полная.

Жевлаков захмелел, красный сидит, вспотел, ну и загоняет, мол, у него с раскрываемостью полный порядок, да я, да у меня... До печёнок достал он Олега, и у него вдруг всплыл в памяти тот случай, когда майор подставил его. Скрипнув зубами, Олег медленно встал и, цедя сквозь зубы слова, прошептал: «Ты – сука, на чужом горбу в рай захотел!» Борька не ожидал такого поворота и озверел: «Да я тебя, салагу, в дугу согну». Олег и Жевлаков схватились. Их, правда, скорёхонько растащили в разные стороны, но Олега уже понесло, бульдозером не остановишь: сказалась кровь казацкая - выхватил из кобуры лежащего рядом Чудакова наган, а из своего кармана - пустые гильзы (привычка с детства - собирать). Откинул барабан, секунда, крутанул и - к виску.

- В отделе из нас останется только один! - крикнул Олег. - Ты или я.

Под ложечкой у него неприятно засосало, хоть и знал, что гильза не может выстрелить. Вдруг все притихли, на лицах застыл немой вопрос: «Блефует Олег или?.. Если блефует, засмеём, а если нет?...»

Спустя секунду, Олег нажал на спусковой крючок. Щёлк. «Осечка»

- А теперь ты, гнида, - сказал Олег и протянул оружие своему визави. Лицо Жевлакова стало белее мела. Он вмиг протрезвел, вскочил и заорал, что-то вроде «вы, алкаши, у вас крыша протекла, да вас всех в психушку надо», - попятился, споткнулся об ящик, чуть не упал и пулей выскочил наружу, забыв про свою шапку. Мужики накинулись на Олега, отобрали наган. Он не сопротивлялся, остыл.

- По-моему, наш Боря в штаны наложил, - выдавил он, - а в барабане-то всего лишь гильза.

Последствия были не в пользу Жевлакова, на него смотрели подчинённые, и в их глазах явно читалось то, что написали запорожцы в своём ответе турецкому султану, мол, «якiй ты в чёрта лыцарь, коли голою сракою ежака не вбъешь».



Текст к публикации подготовил Владимир Кузнецов (Влад Красноярский), член Союза писателей России, поэт и журналист

Eduard Kuhl
Германия

Подписка на рассылку новостей сайта:

При появлении новой публикации, вы получите уведомление. Введите эл. почту и подтверждающие символы на следующей странице. Подписка бесплатна!