F

ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА.



      Видно, уж так повелось на Руси, что пятница всегда лучше, чем понедельник. А у меня сегодня, сплошной понедельник в пятницу. Вот, как жизнь-то с утра раскорячила. Сижу с пустыми банками в обнимку. На антресоли. Прячусь. И за Ленкиным мужиком, в щелку наблюдаю. Припёрла же "нелёгкая", подарок от чертей. А Ленка тоже хороша, мужик только на порог, она сразу - шасть к соседке. За солью пошла. Унесённая ветром.  А я тут один на один с этим бугаём. Чтоб ему плохой дантист приснился. А-а, а вдруг он полуголубой и меня найдёт? А я в одном носке и в галстуке. Вот говорил же мне внутренний голос: "Вася, иди на работу". Так Ленка: "День любви, день любви…" Ох, чувствую, напорюсь я сейчас на эту самую любовь. Вон у него ручищи-то какие, зажмёт, не отвертишься. Будет тебе тогда Вася, не день святого Валентина, а варфоломеевская ночь. А этот, "шкаф в ботинках", из своей сумки кирпич достал. Неужели меня засёк? Точно! Сюда целится. Сейчас уквадратит башку кирпичом и будешь самым весёлым в дурдоме. Псих с квадратной головой. Бросил, ой…
    Тю, да это же резиновый муляж. Интересно, он циркач или придурок? Хотя нет, циркачи накачанные, а этот, свитер снял - тощий, ну Кощей Бессмертный на рентгеновском снимке. Ага-а, значит - придурок. А я до сих пор скрюченный сижу? Вот сейчас вылезу и рыло ему начищу. А то парафинит меня перед бабой, ноет, что мол, Ленка в руки не возьмёт, обязательно сломает. Врёшь змей, не всё. Ходит тут, гундосит, фигура, видите ли, у неё такая, что только крокодилов на живца ловить. Глист в рубахе. А может, мне такие бабы нравятся. Ух, сейчас как выскочу, и в дыню ему! Он - ой! А я ещё раз. Я его отполирую, как тумбочку. Да я его…
  Оп-па, стоп Василий, не гони волну, он зачем-то ножик взял. А вдруг он нервный?  И действительно, чего я на эту Бабу Ягу позарился? Задница, как грудь, висит и жадина, и дура… Ну чмо, он нож сломал. Начал резать хлеб и - тресь. А я сижу и наблюдаю за ним, как трус? Сейчас вылезу - и в глаз ему, я ему покажу, кто из нас трус. Ух и настучу ему в бубен, долго будет звенеть...  
    Ой, сиди Вася, сиди, а то - раз, и жизнь окажется короче, чем ты думал. Он достал второй кирпич. Кинет - и завтра сюжет в новостях - "Смерть среди стеклотары".  Кинул. Прощай ма…  Ба, опять муляж. Ах ты вождь горбатых тараканов, ты кого хотел запугать? Меня? Да я сейчас как выпрыгну, ты у меня эти кирпичи, проглотишь мелким оптом. Всё, суши вёсла, хмырь, я выхожу.        
   Стоп, Вася. Не кипи, как чайник в Антарктиде. Он за книжный шкаф зачем-то заглянул. Зуб даю, против меня замыслил что-то, покемон заморский. Или он собрался шкаф двигать? Ой, ой, ой Кинг-Конг сушёный. Там же пятьдесят томов Ленина со свалки и пять мешков пустых бутылок. Мой подарок Ленке на восьмое марта. Три бугая надо, чтобы этот шкаф, с места сдвинуть. Ого! А он - запросто. А-а, у него там заначка. Ого! На место шкаф поставил? Ну, нет, амбал, ты думаешь я вылезу? А мне и тут хорошо. Ой, теперь сюда смотрит. А вдруг у него и тут заначка? Заглянет - и прощай здоровье. Я за пустыми банками, как килька на витрине.  Да уж, лучше в кефире утонуть, чем в унитазе захлебнуться. А может быть, ему гнать "пургу", что я инопланетянин? Нет, а то заставит, падла, с двенадцатого этажа взлетать.
   Ладно, если он меня найдёт, я ГОРДО вылезу. Да, в конце концов - муж я Ленке, или не муж.

ГЕННАДИЙ РЕШЕТНИКОВ.

МАРУСЯ БОГУСЛАВКА



(УРИВОК З ВІРШОВАНОГО РОМАНУ)

І знов лежить Богданові дорога
(Не сам, звичайно ж, гетьман знов послав)
Туди, де люди здавна славлять Бога,
Назвавши свою землю − Богуслав.
Де влітку й роси пахнуть, наче дині,
Мов доокола − гомінкі базари…
Де древні роси возвели твердиню,
Щоб Київ боронити від хозарів.
Де і садочки, і лани веселі
Оточують заквітчане село,
Де недалечко від його оселі
Живе дівча, що за живе взяло.
Бо так уже давно, здається, сталось:
Коли б не йшов повз їхнього двора,
Воно стоїть − на ніжки ледь зіп`ялось,
А як погляне − серце завмира!
Таке смагляве, миле, а волосся
Не візьме, мабуть, жодний гребінець,
Та ще й хвилясте, як водичка в Росі,
Яку гойдає ніжно вітерець.
А очі вже − так не забуть до скону!
Неначе в серце врізалась тасьма.
Такі бувають лише на іконах
Святого старовинного письма!
Він, як побачив з крихітним відерцем
(Яка тоді була прекрасна мить!),
Так і дізнався, де в людини серце
І як воно так солодко щемить,
Коли Господь пошле тобі кохання…
І наче аж світлішаєш лицем,
І аж стріпнешся, як пташина рання,
Осяяна найпершим промінцем!
Був будній день. П`ятниця, слава Богу.
Він щось, здається, ніс до коваля.
А тут навстріч − Горпиниха «тринога»,
Із костуром неквапом дибуля.

Іде й трясе своєю головою.
Аж діточки від неї − кругаля!
− Таке дівчатко… − гомонить з собою, −
Й така недоля… − стиха промовля.
А навкруги ж весна − співають птиці.
А молодь (хоч прив’язуй до стовпа!):
Як вечір − в ліс, де запашні суниці
Щоденно травень щедро розсипа.
Точніш − не в ліс. Точніше − на узлісся,
Де в празники усі − мале й старе,
Де білий явір із вербою зрісся,
Та так, що і сокира не бере!
Де всеньку ніч цілуються сузір’я
І козаки, без зайвого вагання,
Пригадуючи пращурів повір`я,
Освідчуються милим у коханні.
Бо явір цей і вербонька оця
Сприймають лиш закохані серця.
Тут кожен вільний, наче вітер в полі,
Хоча життя козацьке − у борні.
То нащо ж ви там, бабо, про недолю?
Ви ж гляньте, які очі чарівні!
Горпиниха спинилася. Нівроку,
Її зустріти − то уже біда!...
Схилила свою голову і оком,
Мов курка та, угору погляда.
Чи як ото, бува, плазун на скелю.
І бубонить ледь чутно про своє:
− Тебе, козаче, вигнало під стелю,
А розум, бач, від зросту відстає.
Для вас усіх ізроду я чаклунка
Чи навіть відьма, Господи прости!
Тому й свій хист, як жебраки оклунки,
Усе життя приречена нести.
Й не викинеш, не віддаси другому.
Не кожному ж такий небесний дар.
Це ж все одно, що сироту із дому
Прогнати в ніч після страшенних чвар.
А я гріха такого не бажаю.
Бо гріх − то вам не масляні млинці!
І, як Христос, за кожного страждаю,
У кого вбачу горе на лиці.

А ви усе чомусь до мене боком,
І лаєте, і лаєтесь дарма.
Чи через те, що я єдиним оком
Все бачу далі, аніж ви − двома?
Богдан зітхнув та й почвалав помалу
(Уже забув − куди й навіщо йшов).
І аж ногам чомусь так мулько стало,
Мов чоботи лишились підошов.
І вже за мить дізнався про причину
(Не дай Господь ще розказать комусь!),
Бо як з дівчам тим стрілися очима,
Так наче зразу вітром похлинувсь!
Тоді й відчув страшну кохання владу,
Коли, здається, тьмариться весь світ…
Але пройшов, як вітер за леваду,
Що жартома збиває білий цвіт.
Марусю потім теж як вітром здуло:
Проскочила вузесенький місток,
Як козеня, через рівчак стрибнула
І від усіх сховалася в садок!
Тьох-тьох, тьох-тьох! − заходилось серденько.
Забулися молитовки прості.
І все шептала: − Бозінька, рідненький!
Прости мене, будь ласочка, прости!..
Звідтоді й знайшла собі турботу:
Забачивши, мерщій гусей пасти!..
З лозиночкою вийде за ворота
Й боїться навіть очі підвести.
Стоїть, малюнки на піску виводить
(Як дівка піч, буває, колупа)…
А через двір матуся носить воду
Й всміхається, бо, звісно, не сліпа.
− А що там, доню? − поспита ласкаво. −
Чи не Богдан ізнов кудись іде? −
А тут ще й дід:
− Та то така вже справа
(Сміється теж),
То діло молоде…
Маруся − в сміх! І знов тікать, дурненька!
− То вам, дідусю. Щось таке здалось!..

Микола ТЮТЮННИК

РАБОТА.

        У одного глухого сторожа, была слепая собака. И повадились они колхозное добро охранять. И так здорово это у них получалось, что даже рассказывать неохота. Потому и не буду.
   А расскажу-ка я вам, совсем другую историю.
   Жил-был Царь. Сам – дурак, сын – дурак, мать с прабабкой – тоже дуры. Правда, жена ему как-то умная попалась. Но я вам про неё тоже рассказывать не буду. А чего про умных-то рассказывать, они у нас и так всегда в главных дураках ходят.
   Итак, про Царя.
   Властелин кольца в носу, Паша-Сэкон хэнд, примчался к редактору газеты «ОБЕЩАЕМ» и выпалил: «Я разгадал тайну всех своих рассказов, и принёс вам новый рассказ».
-Что, снова переделали рассказ про венеристов, жителей Венеры?
-Нет, не про венеристов, а про дятлов-тупористов. Вот, послушайте. Жил-был Царь. Сам – дурак, сын – дурак, а бабка, та вообще - от смерти под кроватью пряталась. Вот, звонит  мама Царю и спрашивает: «Ты где?» Он: «На работе».
- Как это, царь и на работе?
-Так ведь Царь-то он не настоящий. Просто фамилия у него такая – Царь. Царь, Кирила Степанович. По прозвищу Вася-трубач.
-Он что, ещё и музыкант?
-Нет. Просто, за какое дело ни возьмётся - труба этому делу. Так вот, звонит ему мама и спрашивает: «Сеня, ты где?»
- Сеня? Вы что, с бодуна?
- Нет. Его мама так зовёт.
- А Кирила кто?
- А Кирилой - его бабка кличет.
-Тьфу ты. То он Вася - то не Вася, то Кирила, то Семён.   А может быть он вообще – Лёва Будулай. Что за путаница?
- Никакая не путаница, просто Ксенофунт на работе.
- Как Ксенофунт?
- По паспорту. Его папа так назвал. Папа-то у него тоже - с балалайкой в голове. Но он ему не родной.
- А родной-то, где?
- А родной, в армии, любил в дула танков заглядывать.
- Это же чёрт-те что…
- Вот и я говорю, не семья, а шайка бандерлогов. У них в семье, как у чертей на свалке. У них и дедушка, на детском самокате, в Лондон собирался; и прадедушка, всё время в кране пиво ищет, и…
-Эй, Цицерон в припадке, у меня от вас уже голова болит.
-А у меня от этих Царей. Представляете, целая семья балбесов. Вот послал же Боженька мамашу, она и так-то – радость для дурдома, а тут ещё и сотовый купила. Теперь звонит Васе каждый час и спрашивает: «Ты где?».  А он ей отвечает: «На работе».  А у него этих рабо-о-от, как звёзд на небе. Две. Не считая жены. Он и жену «Работой» назвал.
- Жену? Работой?
- Ну да. Чтобы любила. Дурака работа любит.
- Вот дитя катастрофы. Да у каждого нормального мужика - жена, это работа.
- Да? А у не нормального?
- У ненормального – компьютер. С ним он постоянно и… е-е-емелин мотоцикл, как вы сказали, и жена – работа, и ещё две. И Вася всё время на работе? Ну-ка, ну-ка продолжайте.
- Так вот, берёт мама Васина мобильник, и в двенадцать часов ночи ему - дзы-дзынь.
Он: «Мама, сквозняк вам в пятки, не мешайте, я на работу лезу». А мама у него, она же барабанщица. Ей всё по барабану. Она ему снова и снова дзынь, звяк, бряк…  Он: «Мама, чтобы вам ни капли водки в печень, отстаньте, у меня тут самая жара…»
  А мама у него, уже совсем с коньков свинтилась, она ему в два часа ночи … И тут он – хрясь, на работе ногу вывихнул.
- Ногу? На Работе? Великолепно. Вот, и пусть мама у него – матом ругается. Ух, рассказище будет; мама – матерщинница, с умом на костылях. Вася – сексуальный бульдозер. Папа - наркоман.
- Какой бульдозер. Он ночью, в женской бане, котёл ремонтировал. Хы-х, бульдозер… Да что я, родного брательника не знаю, что ли.

ГЕННАДИЙ РЕШЕТНИКОВ.

Конкурс на соискание премии
«Лучший автор альманаха «Литературная Канада – 2017»









Виктор Мостовой            

 г. Стаханов  Луганская область - Москва



                                      Я люблю…                 
                                            ***
Я люблю.
Давно со мною не было
Этого безумия. Люблю!
А снежинок суета нелепая
Бередила душу декабрю.

Я люблю.
А жгучий ветер с рвением
Взвихрил хлопья, как волос копну.
Странно, что в людском столпотворении
Вижу только женщину одну.

                       ***    
 Сад мой в лунном переливе
И капель, как заводная,
День и ночь стучит.
                              Счастливей
Нас с тобою нет, родная.
В мокрый сад пройдем аллеей,
Вздрогнут губы,
                              вспыхнет взгляд.
Нам  становится милее
Пробуждающийся сад.
Сад в мерцанье,
                           мы в обнимку.
- Любо ль сердцу твоему? -
На щеке твоей дождинку
Поцелуем я сниму.
               ***
Голос пробуют капели,
Набегают слёзы дня.
Не от счастья ли, скажите,
Нынче ветра беготня?

Ветер словно обезумел,
Ветер голову терял,
Он влюбился, но напрасно
За весной приударял.

Он искал её повсюду,
Он от радости глупел,
А ручей смеялся следом,
И подснежник голубел.

Долго бегал за весною,
Вовсе выбился из сил,
Под капелью он прошёлся
И немного поостыл.
             ***
Знаешь, печалиться брось ты,
А окунись с головой
В сырости запах острый,
В нежность фиалки лесной.

Там, в гущине непролазной,
Яблони дикой цвет
Мягко, светло и прекрасно
Твой засыпает след.

А в луговом цветенье
Ветер играет легко,
Радужный шлейф сирени
Тянется далеко.

Радостно, пряно и дико.
Ляжешь в цветы и траву -
Бьётся сердечко тихо
У родника во рву.
             ***
В саду моём нарядном
Затеяли скворцы свист,
А с яблонями рядом
Разнежились нарциссы.

И ветер дул чуть слышно,
Играл с листвою в прятки,
И на свиданье вишня
Сбежала б без оглядки.

А  мне б умчаться в юность,
Где сны о счастье снятся,
И окунуться в лунность,
И с милой целоваться.

                       ***
И вновь к друзьям я дизелем курсирую.
А за окном сирень вся в буйстве цвета!
А рядом чудо - девушка вот эта.
О, как бы я любил её красивую!

Той юбочки на ней не вижу просто я.
Ах, ножки, ах коленки её острые,
Её лицо такое молодое!
А губы! Боже, жаль, что нас не двое.

Такая красота со мною - надо же!
В сирень бы унести, в узор тот радужный,
И в поцелуях изнемочь, изведав
Всю прелесть и закатов, и рассветов.
                     ***
Торопится тропка к весне.
Посмотришь - нахлынет радость.
Черёмуха выйдет ко мне
Девчонкой в душистых прядях.

Те пряди в охапку возьму,
Дышу - не могу надышаться.
Как будто я обнял весну
И обезумел от счастья.
                     ***
Помнишь, нас кружили карусели,
В россыпи волос лучи вплелись,
В круговерти буйного веселья
Мы с тобою уносились ввысь.

И стрижи навстречу нам, и ветер,
Листьями  пропахший, и летим
В синеву и солнце, и на свете
Больше ничего мы не хотим.
                   ***
Тропа у самого обрыва,
Игольчатый кустарник гор,
И бирюзовый цвет залива,
И во всю мощь морской простор.

Иду, и сладко пахнет хвоей,
На море отблески зари,
И веет в грудь такою волей -
Взлетай и чайкою пари!
                               
                                                        Песня
                                          Льётся  песня,
                      и вьётся тропинка,
И весёлая вишня стоит,
И луна -
                    золотая пластинка -
Песню звёздную в сердце струит.

Песня нежно касается сердца,
Песня дышит в лицо теплотой…
Песня, песня,
                  не ты ли невеста,
Что смущённо стоит под фатой?
                                             
               ***
Молния сделала снимок
Под громовые удары,
Ливень ногами босыми
Шлёпал по тротуару.

Грозы ночные лета,
Листьев глухое рыданье,
И тополей силуэты
Что-то скрывали втайне.
                               
                  ***
Словам я не поверю, -
Да что слова теперь!
Сдержусь, не хлопну дверью,
Прикрою тихо дверь.

Лишь пробегут мурашки
По телу моему.
Мне под ноги ромашки,
А  я их все сомну.

Уйду без пустословий,
Без лишней суеты.
А сумрак сдвинет брови
И поглотит следы.

                 Звёзды
                       1
Лунной ночью в морозной дымке,
С крыш свисая, светились льдинки.

Снег сверкал, как рассыпанный бисер,
И со звёздами Бог меня сблизил.
                        2
Звёздам есть, что сказать,
                   да беда - их язык онемел.
Но ведь кто-то поймёт их,
                   лишь только окинет взглядом.
Я стоял и смотрел, а потом пожалел,
Пожалел, что тебя нет рядом.
Парк заснежен и тих.
К звёздам я обращаюсь втайне,
А потом разговор
                я вложу
                          талисманом
                                   в свой стих
И тебе прочитаю,
             когда ты придёшь на свиданье.

                   ***
Когда фонари улыбнутся и звёзды засветятся,
С  Медведицей  Малой
Гуляет  Большая Медведица.

Витрины и окна зажгутся, и вечером синим
Луна, словно мать,
Наклонится над городом-сыном.
                  ***
Улыбкою заворожи!
Ты дар, который дан мне свыше.
Пустяк какой-нибудь скажи,
А я высокое услышу.

Я чувствую тебя. Понять
Смогу теперь любой намёк твой.
Я думал: мне любви не знать,
Душа для чувства будет мёртвой.

Я думал, всё уже в былом.
И проглядел, ошибка вышла -
Опять повеяло теплом,
И зацвела под осень вишня.

                   ***
На астры туман наползал
И дымкой кусты обволакивал.
Стелясь по траве, он не знал,
Что сад свою юность оплакивал.

Я был среди яблонь один,
Всё зная и всё понимая.
Тускнела слеза паутин,
Свои серебринки роняя.


                   ***
Осень, осень - астры, сентябринки -
От зимы им никуда не деться.
Я смотрю, как листья, выгнув спинки,
Падают, распластывая тельца.

Я смотрю, как нити паутины
Всюду ожерельями сверкают;
Рядом хризантемы, георгины,
Распахнув глаза, на мир взирают.
                                     

                  ***
Меж ветвей сгустки сини. Рассвет…
А у холода острый хребет.

Красных роз лепестковый парус
Замерзает, в саду осыпаясь.

Ночь прошла, безутешная ночь,
Одному без тебя мне невмочь.

Месяц сходит со сцены - устал.
Свою роль он блестяще сыграл.
                ***
Осень голову стриженную
На плаху зимы кладёт.
Песню, не раз уже слышанную,
Вьюга опять поёт.

Вьюжное это рыдание
Бьётся, как птица в силках.
Помнишь ли наше свидание,
Жаворонка в васильках?
                  ***
Из огней был вечер соткан,
И луна в мороз трескучий,
Сев на санки, - вот красотка -
С крыши съехала, как с кручи.

Блеск волшебный на снегу был.
Мне б не тратить ни минуты,
И обнять луну, и в губы
Целовать бы в холод лютый.

                ***
Первый снег, как пушок на ребячьей губе.
Говорила рябина о горькой судьбе.
В пору плакать от слов тех навзрыд мне,
Опускался снег в медленном ритме.

Своей болью рябина делилась со мной.
В её гроздьях не горечь ли жизни самой?
И стоял я в душевном надломе:
О семье я подумал, о доме.
             ***
Так пусть свершится чудо!
О память, нас отправь,
Где холодно под утро
Ногам от росных трав.

И где лучи пронзают
Поющую листву,
Где облака растают,
Откроют синеву.

И где в цвету долина,
И ласточка вверху,
И детство в тополином
Назойливом пуху.

И там, где удивляет
Ромашек хоровод,
Кузнечик подстрекает
Пить поцелуев мёд.

  Памяти матери
                     1
Ах, эта сыновняя драма,
Когда без гроша и семьи
Войдёшь в отчий дом: "Здравствуй, мама,
Вот астры принёс я, возьми".

Заплакать её угораздит,
Захочет мне душу излить.
А клён будет солнце мне застить,
Чтоб слёзы её утаить.
                      2
Крик сдержать бы - стон во тьме завис.
Ночь сгустилась - мама, отзовись!

Сколько ты любви мне отдала,
Ну а я спешил уйти в дела.

Видел мельком твой зовущий взгляд…
Мамочка, молю: вернись назад!

Но могила встала на пути.
Каюсь я и мучаюсь - прости.
                       3
Абрикосная рыжая масть…
Как нас сочная мякоть манила!
До отвала мы ели и всласть -
Мама много варенья варила.

Пчёлы густо роились в тазу -
Эти детские сны не мои ли?
Я сдержал бы, наверно, слезу,
Если б мама была не в могиле.
                   4
Не спал я три ночи кряду,
Мне сердце печаль оплела:
Сломали подонки ограду,
Где  мама покой обрела.

Ах, мама, под светлою синью,
Вдали от проезжих дорог,
Прости ты, родимая, сына,
Что он твой покой не сберёг.

                   ***
Ах, луна! Не колдовство ли?
От неё ль любви исток?
Поле, стриженое поле
Так и манит в душный стог.

И волной - волос сиянье.
Так и льётся отсвет лунный.
Мы с тобой не в одеянье.
Первозданны. Юны-юны.

Поцелуи ли, сверчки ли
Душу всю перевернули?
Мы с тобой в луну нырнули
И поплыли, и  поплыли…

Лунный отсвет будоражит
Кровь. Слились и ночь,  и поле.
Кто-то скажет: "Бог накажет".
- Ну и пусть. Нам до него ли?!
                                     
                   ***
Свою судьбу напрасно не кляни.
Всё в прошлом - откипело, отстоялось.
Сирень такая пышная - взгляни,
И лепестками вишня засмеялась.

Всё в прошлом, но откуда этот взрыв
Тоски и боли? Чувств нежнейших завязь?
И я метнул диск солнца, раскрутив,
И полетел он, в синеве расплавясь.

Какой у вишни был весёлый нрав!
Но погрустнела - вновь ошибка вышла.
И осыпает цвет на юность трав
Теперь уж несмеющаяся вишня.

                   ***
Светотени движутся в изгибе.
Твои  губы - на мою погибель.

Сколько звёзд - сплошная облепиха!
А жена, я знаю, плачет тихо.

Твои губы - неземные токи…
Боже правый, как они жестоки!

                  ***
Как тревожно…
Звёзды в быстром беге.
Блеск луны так душу бередил,
Что совсем забыл я о ночлеге
И по гулким улицам бродил.

В страсть с тобою по уши мы влипли.
Вместе нам надолго ли теперь?
В предосеннем тихом листьев всхлипе
Слышалась мне близкая метель.

                 ***
Испарина душного дня.
Эх, дождь разразился бы ливневый!
Цветенье волнует меня,
Немыслимый запах маслиновый.

Я взглядом к цветам прикипаю.
Та пышность пахучих ветвей,
Как волосы милой моей,
В которых лицо я купаю.
                             
               ***
Как вино, неспешными глотками
Воздух пью, настоянный на стуже.
Сумрак, сшитый из метельной ткани,
Кутает мне зябнущую душу.

Буду снегом занесённый весь я,
Но внезапно я ворвусь в ту область,
Где возникнет, как из поднебесья,
Снившийся мне часто женский образ.
 Москва-разлучница
                1
Через всех ошибок рвы
На простор удачи рвусь я.
Позвони мне из Москвы -
Хорошо дышать ли Русью?

Жизнь нас бросила в бега.
Далеко мы друг от друга.
Выйдем ли из тупика?
Обретём ли вновь свой угол?

Я дождусь, я терпелив.
Боль сдавила грудь, но бог с ней.
Дорог мне звонков призыв
Раннею порой и поздней.

Нежность бы в словах излил,
Сердцем бы резвился рьяно…
Тополь клейкий лист раскрыл,
Сумрак трубку раскурил,
И пополз дымок тумана.
                       2
Что не звонишь и что письма нет, -
Всё ложь - Москва тебя не сманит.

Не позвонить ты не утерпишь -
Мне сердце радостью затеплишь.

И я не верю кривотолкам,
Что будем в расставанье долгом.

Мне б только знать, что ты приедешь…
О, как порою встречей бредишь!

И ждёшь, и твой приезд торопишь!...
Вернёшься ты - и грусть растопишь

                         ***
То  Москва, то Греция, то Турция.
На крутых ветрах ты, на крутых…
А у нас сейчас цветут настурции -
Возвращайся ради всех святых!

Брось ты удивляться заграницами -
По тебе грустит шахтёрский край.
Астрами пестрит и чернобривцами
Палисадник наш. Ты приезжай!

Кто-то поманит шуршащим долларом,
Солнечной экзотикою мест,
А у нас цветут ромашки здорово,
И смотреть на них не надоест.
                                 
                  ***
Любимая, нужно ли спорить?
Пусть тени бегут по углам.
Ах, нам поскорей бы зашторить
Огни фонарей и реклам.

Я тихой печали пластинку
Поставлю. Затеплится взгляд.
На стула высокую спинку
Одежды твои полетят.

Неистов порыв.
Без оглядки
Утопим в объятьях тела…
Родная, зачем в жаркой схватке
Мне в губы слезинка стекла?

                     ***
Влажный ветер в дом влетел внезапно.
Шелестел за форточкою дождь.
Словно бы черёмуха, озябнув,
Волосы твои струили дрожь.

Свет забрезжил. Ночь была в распаде.
Ты спала в объятиях моих.
И твои я пряди брал и гладил,
Целовал и окунался в них.

                       ***
 Я в эту ночь сбежать хотел
От сплетен, что ко мне прилипли,
И, не спеша, цедить коктейль
В кафе с названием "Колибри".

Пускай твердят, что спился я,
За женщинами волочился.
Вон тополь, правды не тая,
Он за меня бы поручился.
И месяц был бы мне судья
И в облачность бы облачился.

Как в дни засушливые, в зной,
Цветы и травы душат спазмы,
Так нелегко и нам с тобой -
О сплетни обожглись не раз мы.
                                             
                 ***
Ты  солнечный свет! Я ослеп…
Родная, цари на престоле!
Не зря убегаю я в степь
От счастья рыдать на просторе;

Цветами дышать, как тобой;
Чудачить, обняв разноцветье.
О, жаворонок, запой -
Пусть песню подарит ей ветер!
                     ***
Ветром схвачены шторы и смяты,
Ливнем в окна хлестнула листва.
Мне с тобою - ведь знаешь сама ты -
Верх блаженства и верх торжества.

В блеске молнии - профиль распятья,
Скорбный облик меж туч грозовых.
В эту ночь я, наверное, спятил,
Поцелуев напившись твоих.

             ***
Глаза, твои глаза...
О, кто мне напророчил,
Чтоб стать под образа
И славить эти очи?

Душевная стезя.
Иду по ней раскован.
В глаза войти нельзя -
В них столько колдовского!

Как ясно в их глуби,
И пусть в них скрыта тайна,
Не бойся, пригуби,
Испей нектар хрустальный!

                ***
Мрак следовал за мной.
На лужах льдистый панцирь,
А ветер продувной
На всех зубами клацал.

Я вихрем в дом влетал,
Стыл мрак в оконной раме.
К тебе я прикипал
Объятьями, губами.

Откуда этот пыл?
Неймётся, если порознь.
Я,  как мальчишка, был,
Не чувствуя свой возраст.

            ***
Я себя не узнаю,
Мысли точат всё упорней:
Неужели в грудь мою
Пустота пустила корни?

Я сегодня сам не свой -
Лучше б
         бес в меня вселился!
Вон как ливень веселился,
Тешась юною листвой.

Окунаюсь в этот гвалт
И в сиреневую сырость.
Струи бьются об асфальт,
И ручей бежит, пузырясь.

Снова буйствовала плоть.
Разве к сердцу ты допустишь
Пустоту, пустыню, пустошь?
-Упаси от них, Господь!
                             
                ***
Гроздья цвета, снега хлопья ли
На акациях - взгляни.
Мы с тобою зря ухлопали
Годы, месяцы и дни.

Лишь душою мы измаялись,
Суетою обросли.
Расходились и не каялись,
Но опять свой крест несли.

Крест несли на ту же гору мы,
Что и мученик Исус.
С примиреньями и ссорами
Тяжек был ошибок груз.

Иль на мне лежит проклятие,
Совесть мучает и стыд:
Впереди Христа распятие
Или дочь моя стоит?

                  ***
Ночь в окне в сиянье лунном тонет.
Мы одни. Мы слышим листопад.
Я возьму лицо твоё в ладони,
Буду целовать сто раз подряд.

Твои плечи, руки буду гладить -
Перед божеством не устою!
Знаю, что с рассудком мне не сладить,
Ощущая красоту твою.

                ***
Властвуй! Хочешь, милая,
Завоюю трон
И рассыплю радостно
Поцелуев звон?

Что бы ты ни делала, -
Хоть затей скандал -
Рад я, что в душе своей
Образ твой создал.

                ***
Метель, как белая сирень,
Металась на ветру весь день.

А к ночи силу набрала,
И в ней не злость, а страсть была.

Сверкая в свете фонарей,
Метель кричала мне: "Скорей!"

И я летел, и я любил,
Я встречу с милой торопил.
                                     
                ***
Распрощаюсь с шахтой вскоре я,
Шлифовать стихи засяду,
И меня цветы цикория
В путь проводят синим взглядом.

А мой край ромашкой вышитый,
Синеву стрижи стригут,
Вялый день, как будто выжатый -
Так лучи нещадно жгут.

А когда роса студёная
Густо смочит слитки зноя,
Ты, такая утомлённая,
Снова встретишься со мною.

Мы с тобой полжизни отдали:
Ты - на дочь, а я - на строки.
Ты прости, что пил до одури,
От стихов лишь был в восторге.

               ***
Мне б из весны все соки выжать,
Цветенье в строки увязать,
Такой узор словесный вышить,
Чтоб мог о многом он сказать.

Соцветия в одном слиянье,
Волна душистая чиста.
От яблонь розовых сиянье
Исходит, словно от Христа.

Я к ним иду очистить душу -
Не от того ль в саду светлей?
И тишь спускается с верхушек
Пирамидальных тополей.
            ***
 Я ещё желаний полон,
 Меры в чувствах я не знаю:
Вот иду сердечным полем
И цветы любви срываю.

Много в памяти хранится
Тёплых встреч, любви во взорах…
Ещё есть в пороховницах
Быстро вспыхивающий порох!

Микола ТЮТЮННИК

(Николай Тютюнник)

(Україна)




Микола (Николай) ТЮТЮННИК - один из самых известных поэтов и прозаиков Украины. Его творческая судьба заметно отличается от судеб многих других писателей, еще в молодости  получивших высшее образование на факультетах журналистики или словесности. Микола Тютюнник 17 лет отработал простым рабочим в угольной шахте, на километровой глубине. Причем, работал в очень опасных и вредных для здоровья забоях, не раз попадал в смертельные ситуации, не раз был травмирован. И только врожденная недюжинная сила давала ему возможность после тяжелейших подземных смен садиться за письменный стол и "выдавать на-гора" повести, рассказы, романы, стихи…
     Только в 35 лет он поменял профессию, став журналистом. Работал собкором областных и отраслевых газет, главным редактором городской газеты.
     Тютюнник автор романической тетралогии о жизни шахтеров Донбасса "Лугари" - наверное, самого крупного прозаического произведения о горняках, среди его произведений - три поэтических романа в стихах, очень тепло встреченных критиками и коллегами по перу. На сегодняшний день у писателя более тридцати книг прозы, поэзии, поэтических переводов.
     Еще работая под землей, Микола Тютюнник был принят в Союз писателей СССР.
     Его книги отмечены десятком украинских и международных литературных премий, среди которых премия имени Василя Симоненко, премия СПУ "Благовест", Международная премия им. Н. Гоголя "Триумф", премия имени В. Даля,  романы в стихах отмечены премией Фундации Воляников-Швабинских Нью-Йоркского украинского университета (США)…
     Произведения Миколы Тютюнника переводились на литовский, польский, болгарский языки. Он автор многочисленных публикаций в периодических изданиях и порталах Украины, Беларуси, Литвы, России, Бурятии, Австралии, Греции, Германии, США, Канады…




                        СОЛОДКИЙ СТРАХ

                                      Новела
                   
     − Цо-об-цабе-е! − протяжно гукають до волів дід Петро й дістають їх по черзі довгенькою лозинкою. − Цо-об-цабе-е!
     Воли, здається, не звертають на дідові слова ніякої уваги, так же повільно розхитують головами, гублячи дорогою довгу, як осіннє павутиння, слину, так же сумно дивляться поперед себе великими розумними очима.
     Змирилися, і з дідовою лозинкою, і з їхніми окриками, і з величезною гарбою, яку, видно, тягають вже не один рік. То нащо ж їх ще й стьобати?
     Чи поснули, чи дороги не знають?
     То он дідова найменша донька, Марина, кажуть, спить на ходу… Позавчоріш сонною впала з горби й не прокинулась. Ми саме везли з Зорі сіно, так вона біля Крутеньок і гепнулась на дорогу! Добре, що згодом Захарьки їхали, то підібрали. А то ми з дідом не знали де й шукати.
     Дід Петро лаялись, аж ногами гупали! А їй хоч би що. Вчора в печі заснула. Де тільки не шукали: і в садку, і на городі, і до Палажки Митрикової бігали − як крізь землю провалилась! Потім тільки згадали, що збиралась піч підмазувати. Полізли − так і є: лежить і спить у сажі, як мара!
     Так що не треба, дідусю, худобину зайвий раз лозиною стьобати. Краще он донечку свою…
     − Цо-об-цабе-е! − аби не заснути, знову своєї дід Петро. − Цо-об-цабе-е!
     Я попинаюсь рукою до дідової лозинки, ніби теж поцвьохати. Вони віддають, ласкаво поглядають на мене, бо я ж, кажуть, смирненький, ніколи не балуюсь, а коли дідові забажається водички, зіскакую з гарби й біжка до ближньої хати.
     − Не забув: куди "цоб", а куди − "цабе"? − питають.
     − Не забув.
     А що там забувати? "Цоб" − то ліворуч, "цабе" − праворуч.
     − А ось коли назад вертатимося − де буде "цоб", а де − "цабе"?
     − Та так же й буде. Яка ж різниця?
     Дід навмисне настовбурчують брови, витягують товсті, трохи аж синюваті губи, удають, що їм так вже дивно: ти ба-а, яке-е…
     Потім довгенько мовчать, ніби розмірковують над моїми словами. І нарешті питають:
     − А до школи ж скоро?
     − Та нє-е, − соромлюсь. − Спочатку Василь піде, потім Галька. А тоді вже я.
     − А мої вже відходили.
     Дідова донька, Марина, казали, доводиться мені якоюсь троюрідною тіткою, а таких родичів у кожного півсела. Дід Петро лають її вертихвісткою, з якою немає зладу, бо хлопці вже витоптали біля воріт всю землю. А вона ж таки й гарна: очі, хтось казав, як у молодої телички. Вії аж позагинались, такі довгі. А щебетуха! Як не сміється, то співає. Як не співає, то сміється.  І вдень, і вночі. До третіх півнів. Тому й не дивно, що потім спить на ходу.
     Завтра − неділя, тому сьогодні Марину залишили вдома: прибирати, гріти воду. Бабуся посилають до діда Петра й мене: там ночви широченні, і накупаєшся, і наплаваєшся.  Мені вже й самому кортить. Але як згадаю про те мило-о!... І чого воно таке кусюче? Чого так в очі лізе? Бува, почнуть мити голову − реву на всю хату!
     І все ж наважився, пішов.
     Ночви в діда Петра й справді, як справжній корабель! Навіть хата від того поменшала. Марина швендяє в одній сорочці, розпатлана, весела. Хазяйнує!
     − Прийшов? − посміхається мені, витягаючи з печі чавун. − Тоді роздягайся та сідай!
     На ліжку, вже чистенькі, − Сергій з Оксанкою. Виходить, приспіла й моя черга. Але як це − роздягатись? Що ж я − штанці скину? У мене ж зісподу нема нічого. Мені навіть взимку трусиків не дають. Нащо вони на печі?
     Мовчу. Переминаюсь з ноги на ногу. А водичка, видно ж, така тепленька. Така ласкава…
     − Ну чого ти? − підбігає вона. − Давай швиденько, а то в мене ще роботи!..
     І, вже не чекаючи, схопилась за підтяжку (вона в мене одна), крутнула пальцями ґудзик і обпатрані штанці мої принижено впали долу.
     Я хапаюсь обома руками за полу сорочки, тягну донизу.
     − Ой, Господи!.. Те ж мені ще − женишок!
     Підхопила на руки, несе до ночов.
     Я від образи пручаюсь, упираюсь долонями в її пружкі груденята.
     − Оц-це ще мені напрасна! − відхиляючи голову, аби ще не пошкрябав, голосно сміється вона. − Тут і так часу немає!
     Знав би оце таке − зроду б не прийшов!
     Вона підносить і саджає мене в ночви. Потім здирає через голову мою куценьку сорочину.
     − Так, посидь трохи, покисни, а тоді вже почнемо голову мити.
     Я трохи заспокоююсь, легенько ляскаю долонями по воді, блаженствую, як кажуть дід Петро. Да-а, у таких ночвах я ще не купався. Скільки ж це їй довелося води попоносити?
     Я уже вдячно поглядаю на Марину, сьогодні особливо лагідну, пестливу, уявляю її біля того колодязя…
     Вона тим часом переносить на ліжко, до малих племінників, якісь речі, підбігає до вікна. Чи вже збирається на вулицю?
     Заскочила Палажка Митрикова, про щось зашепотіла. Марина засміялась, закриваючи долонею рота, і, глянувши на мене, хитнула головою. Іще ж один!
     − А давай удвох, − каже Палажка й дістає з припічка мило.
     Я вже мовчу, лише міцніше замружую очі. Нехай вже намилюють. Нехай нашатирують − усе стерплю.
     Дівчата працюють у чотири руки, вправно натирають мою голову, спину… Мило, чую, аж підскакує на моїх ребрах, вислизає з дівочих рук, пірнає у воду. Знову сміються, і тепер вже долонями − не дуже м`якими, бо за літо набили мозолів − по спині, по животу, попід руками… Мені й лоскотно, і трохи соромно… Ви хоч туди легше лізьте, − стинаю коліна.
     − Так, тепер підіймайся! − командує Марина й підхоплює мене під руки.
     − Нє-є! − хапаюсь за ночви й злякано озираюсь на Палажку.
     Палажка розуміє мене по-своєму.
     − А-а, ну тоді ви вже самі, − швидко витирає мокрі долоні. − Домивайтесь. А я пішла. Тільки ж недовго-о! − підвищує голос і змовницьки поглядає на Марину.
     Гупають двері і я, пересилюючи сором, спинаюсь на ноги. Але долоні спереду, аби прикритись.
     Марина знову береться за мило, вправно натирає мої ноги.
     − Який дурненький − соромиться, − тихо й ніжно говорить вона. − Ми ж рідня.
     Затим мене знову сажають у ночви, ллють на голову чисту водичку, добре ополіскують й, поставивши на ослін, витирають. Я вже майже звикся, не затуляюсь навіть спереду, тільки дивлюсь убік. Відчуваю зовсім близько легке дівоче дихання і сам не розумію − чому так приємно, так солодко й хвилююче мені. Тепер я був би радий, аби Марина знову взяла мене на руки, понесла до малят, у ліжко, і я вже не пручатимусь, не товктиму її в груди, а мабуть, візьму й міцно  обійму за шию…
      Марина, нарешті, впоралась, витерла мене з голови до п'ят і, трохи відступивши, обвела мене всього очима.
     − У-тю-тю-тю, − насамкінець насмішкувато виспівує вона й, несподівано для мене, ласкаво, одним пальчиком торкається мого маленького півника….

      Увечері сидимо з бабусею за столом. Ласуємо печеною картоплею.
     − Бабусю, а скоро я вже виросту?
     − Виростеш? Та вже скоро.
     − А як виросту, то стану таким же великим і сильним, як калинівський моряк?
     − Як калинівський моряк.
     (Це, аби знали, село таке сусіднє − Калинівка. Лежить трохи нижче нашого. І колись повз наші вікна проходив туди з чемоданом височезний і, видно, міцний, як той дуб, моряк. Марина з Палажкою й досі згадують його: "А помниш, як проходив калинівський моряк?")
     Ні, я виросту навіть вищим і міцнішим, ніж калинівський моряк. І нехай тоді хтось тільки спробує підійти до Маринчиного двору! Будуть мені пилюжити звідти й світу білого не бачити!
     В понеділок дід Петро знову скаржаться на свою "вертихвістку", що знову таки провешталась всеньку нічку. Але я його вже не слухаю
     І з солодким страхом очікую наступної суботи.

Валентин Нервин 

г. Воронеж, Россия



Нервин Валентин Михайлович. Родился в 1955 году. Член Союза российских писателей, автор 12 книг стихотворений. Лауреат литературных премий им.Н.Лескова (Россия) и им.В.Сосюры (Украина), специальной премии Союза российских писателей «За сохранение традиций русской поэзии» (в рамках Международной Волошинской премии), Международной Лермонтовской премии. Стихи переводились на английский, немецкий, румынский, украинский языки. Живет в г. Воронеже (Россия).


НАВСТРЕЧУ  ПОСЛЕДНЕЙ  УДАЧЕ

*  *  *
                                                     …а нам казалось – плыли корабли.
А.Ж.
…а ежели спросят на Страшном Суде
о жизни моей неудельной,
я им расскажу, как пускал по воде
кораблик простой, самодельный.
Я был капитаном того корабля,
по детски – а как же иначе? –
отважно руля не по курсу рубля,
а прямо по курсу удачи.
На свете хватало воды и огня,
соблазнов особого сорта,
но по флибустьерски достала меня
пробоина с левого борта.

Все наши победы кончались вничью,
а все пораженья – тем паче;
но детский кораблик плывет по ручью
навстречу последней удаче.

*  *  *
Моя весна была простужена
и безоглядно влюблена;
миниатюрная француженка
со мной гуляла допоздна.
Тянуло сыростью по городу
и сквозняками от реки,
мы были счастливы и молоды,
любой простуде вопреки.
Земному таинству причастные,
мы оприходовали дань,
пока французские согласные
лечили слабую гортань.
Переболеем и расстанемся,
но, как потом ни назови,
мы не умрем и не состаримся –
по обе стороны любви.

*  *  *
Прикольных дней и юношеских лет
уже и след пропал за поворотом –
я поумнел на десять тысяч бед.
Но лучше быть последним обормотом,
последним лохом в собственном соку,
чем комендантом личного барака,
ловящим на оставшемся веку
лихие отголоски Пастернака.

Давным-давно, в реальности иной,
существовала мнимая свобода
и женщина, придуманная мной,
была неприхотлива, как природа.
Она спала и видела во сне,
забытое легко и торопливо:
старение на медленном огне
и молодость зеркального разлива…

КОКТЕБЕЛЬСКАЯ  ОСЕНЬ
По всему побережью погода в миноре,
за душой ни гроша – золотая пора.
Коктебельская осень выходит из моря,
как Венера выходит из бара с утра.
Угорелое время проносится мимо
и гуляет, не выше больной головы,
пряный запах вина и шашлычного дыма,
так похожий на запах горящей листвы.
Лишь один катерок тарахтит у причала,
увозя отдыхающих прямо туда,
где Антонов поет, как ни в чем не бывало,
и не кончится лето уже никогда.

*  *  *
На самом краю Казантипа,
где море встает на дыбы,
на фрейдовский комплекс Эдипа
выходит кривая судьбы.
Знакомое чувство: как будто
стремился всю жизнь напролет
туда, где Татарская бухта
морскими огнями цветет.
Сакральное право земное
записано мне на роду
и знаю, что станет со мною,
когда я на берег приду,
когда перебесится море,
звезда на Боспоре вздохнет
и женщина в греческом хоре
высокую ноту возьмет.

*  *  *
Недостает немногого: любви.
Той самой – и слепой, и бестолковой,
безденежной, раскованной, рисковой
и, видимо, единственной любви.

Я чувствую, что сердце устает
и тяжесть нелюбви навряд ли сбросит.
А женщина – обиженная – спросит:
- Чего тебе еще недостает?..

Недостает немногого…


*  *  *
Отчего я сегодня с утра
заплутал у полонi печалi? –
даже спирт не идет на ура,
даже мысли во мне одичали.
То ли шапка на воре горит,
то ли дух по этапу восходит,
но постылая плоть говорит,
а пытливая кровь колобродит.
За душой – не копеечный флирт,
не пустая вода из-под крана,
а живой, неразбавленный спирт
из граненого злого стакана.
Разлетаемся… Et cetera,
по закону всемирной печали.
Не о том ли сегодня с утра
перелетные птицы кричали?

*  *  *
На площади возле вокзала,
где мается пришлый народ,
блажная цыганка гадала
кому-то судьбу наперед.
И было, в конечном итоге,
понятно, зачем и куда
по Юго-Восточной дороге
ночные бегут поезда.
Когда,
           на каком полустанке
из полузабытого сна,
гадание этой цыганки
аукнется, чтобы сполна
довериться и достучаться,
и чтобы – в означенный час –
по линии жизни домчаться
до линии сердца, как раз!

ЦЫГАНСКАЯ  ОСОБАЯ
Заговорили рюмочки-стаканчики -
по всей России полный балаган.
Вот я сижу в паршивом ресторанчике
и, на закуску, слушаю цыган.
    Несет меня мелодия цыганская,
    но я теперь судьбу не тороплю:
    кто не рискует, тот не пьет шампанское,
    а я и так шампанское не пью.
Плесни-ка, брат, «Московскую особую»,
да за любовь сказать не позабудь,
а я, по старой памяти, попробую
любимой позвонить… куда-нибудь.
Давай, земляк, надеяться на лучшее -
наш человек нигде не пропадет.
Когда цыган я на закуску слушаю,
то хорошо «Московская» идет!
    Несет меня мелодия цыганская,
    но я теперь судьбу не тороплю:
    кто не рискует, тот не пьет шампанское,
    а я и так шампанское не пью.

Виктор Мостовой

г. Стаханов  Луганская область - Москва



Родился  10.03. 1952 г.  в городе Стаханов. Окончил  Коммунарский горно-метуллургический институт. 17 лет отдал шахтерскому труду, совмещая работу с творчеством.
В 1993 году был принят в Союз писателей СССР, который был позже реорганизован в Международное Сообщество писательских союзов. В. Мостовой -  один из основателей Межрегионального Союза писателей Украины, член Конгресса литераторов Украины, член Интернационального Союза писателей. Более 40 лет руководил городским литературным объединением "Стахановец".
Выпустил 14 поэтических сборников; награждён литературными премиями им. О.Бишарева, Б.Горбатова, М.Матусовского, Ю.Каплана, Б.Гринченко; был лауреатом многих  международных поэтических конкурсов и фестивалей.
Печатался в антологиях, альманахах, коллективных сборниках, газетах и журналах в Москве, Петербурге, Киеве, Луганске, Донецке, Мельбурне, Канаде, США.

                                                 ***
Что меня ждёт  -  я не ведаю -
Там,  за небесной чертой,
Дух  ощущаю  святой
И по ночам с ним  беседую.

Грешною тенью бреду
И спотыкаюсь я сослепу.
Внёс  ли я в мир  доброту,
Сердца  кристальные  россыпи?
                ***
Эх, мне б  от тоски гнетущей
Избавиться поскорей
И к ветке вишнёвой  цветущей
Прижаться щекой своей,

Идти под луной волшебной,
Струящей магический свет,
Не чувствуя совершенно
Своих накопившихся лет.
                       ***
Когда терзает жизнь в запале диком,
И я терплю - не изойти бы криком,
И чтобы скрыть, как корчусь я от боли,
Скорей от всех я убегаю в поле.
Я окунуть спешу в траву колени,
В ромашках утонуть, как в белой пене,
И, ощутив всем телом боль земную,
Цветам доверить голову седую.
                            ***
Время споткнулось о стрелку часов,
Остановилось мгновенье.
Вспомнилось детство и в буйстве садов
Розовых яблонь цветенье.

Вспомнился мне террикон-старикан
С плешью, в бороздках-морщинах.
Змея бумажного я запускал,
Стоя на самой вершине.

Как же он рвался из рук моих в высь,
В волнах воздушных плескался,
Всё же упал и на ветке повис -
С детством моим распрощался.
             
                    ***
Мне шахту не судить бы строго,
Умерив беспокойства пыл.
Но лёгкие в её чертогах
Я пылью угольной забил.

От сквозняков тех бесноватых
Порой так скрутит, что Бог весть
Какие выпалишь слова ты,
Когда тебе ни встать, ни сесть.

Томительна жара дневная,
Но после бани - не беда!
С волос, прохладой обдавая,
Стекает струйками вода.

Я расстегну  свою рубашку.
Как дышится легко, свежо!
Подсолнух рыжую мордашку
Подставил солнцу - хорошо!

Мозолиста ладонь Донбасса.
Характер крут, но что с того!
Как ни было б, но жизни трасса
Всё ж пролегла через него.
                         

Александру Грину посвящается…
                        1
Залюбуюсь журавлиным клином
И услышу голос, вдаль зовущий,
И поеду к Александру Грину
И к девчонке, по волнам бегущей.

Поспешу, помчусь - плевать на старость!
Пусть приблизит время поскорее
И  морской простор, и алый парус,
И  Ассоль, и капитана Грэя.

                    2
Старое кладбище Крыма…
Но  средь  оградок  и  плит
Вижу я парусник Грина,
Слышу, как море бурлит.

И под порывистым ветром -
Я не поверил глазам -
Девушка в образе светлом
Быстро скользит по волнам.
                             
               ***
Я в грибные забреду места,
Где под ветром лес стоит растрёпан,
Где  в лицо мне брызгает с куста
Росный дождь, когда брожу по тропам.

Бурелом беру на абордаж…
И порою, на исходе лета,
Загляну в душевный свой багаж:
Много ли собрал тепла и света?

             Бабье лето
                     1  
Заберусь-ка в лес поглубже -
Станут звуки тише, глуше,
И в обнимку с листопадом
Устремлюсь я в небо взглядом.

И увижу, не на снимке,
А вживую чудо это,
Как повсюду паутинки
Оплетают бабье лето.
                 2
Пруд в листве и зябкой ряби.
С листопадом я бок о бок.
В эту пору лето бабье
Истоптало много тропок.
Жаль - не слышат горожане
Эти шёпоты  шуршанья,
Слух не схватит в сонных спальнях
Эти всплески осыпанья.

Не видать в домах высотных
Этот мир в живых картинах.
День, сияньем полный, соткан
Из прозрачных паутинок.
                       ***
Туман густел и рос, как на дрожжах,
И дрожь брала; а ветер обессилил,
И  в ночь авто сигналами басили,
И месяц виден был, как в миражах.

И люди, словно призраки во мгле,
Шарахались, внезапно появляясь;
И,  моросью знобящей  распыляясь,
Туман устало припадал к земле.

              ***
Как тихо в саду оголённом!
Распахнуты ветки, как шторки,
И грустью сквозит затаённой,
И света разбросаны дольки.

И блеск растекается  тусклый
По листьям опавшим, по лужам,
И тени ползут по-пластунски,
И  кашляет ветер простуженно.
                  ***
Окутанная сном глубоким
Спит яблоня. Заснежен сад.
И в белых шапках краснобоки
На ветках яблоки висят.

Румянец их заманчив с виду -
Нагнуть бы ветку и сорвать,
Но их успел мороз сердитый
До самых косточек пробрать.
       
            ***
С каждым часом тяжелеет лес -
Снегопад на лапы елей давит,
Занесёт и заметелит весь -
Ни одной тропинки не оставит.

Звёзд морозных пригоршню возьму.
Жаль, они в ладонях тают быстро.
Как же дорог сердцу моему
Этот лес застывший, серебристый!
           ***
Ночь качает тишину,
Бережно взяв на руки.
Засмотрелись на луну
Фонари - фонарики.

Под ногами снег скрипит
Сочно, звонко, взрывчато,
И метель на соснах спит
В блеске переливчатом.
               ***
Сосны в лунном свечении,
Снег на иглы налип,
Небеса высоченные,
И шагов хруст и скрип.

По стволам своей палицей
Бьёт мороз-дровосек.
И безропотно валятся
Тени тихие в снег.
                  ***
Я в лес, как в музыку, входил,
Бродил по тропам, как по нотам.
И лес один, и я один -
Мы  песенным полны полётом.

Той песни солнечный мотив
Переливался в хвойных лапах.
Я в лес, как в музыку, входил,
Мелодии вдыхая запах.
                ***
Ветер словно с цепи сорвался,
Снежным вихрем выплёскивал злость,
Сосны гнуть в три погибели взялся
И раскачивать вкривь и вкось.

Ох, и резкими были порывы!
Сосны бились, сходясь грудь в грудь,
И лохматились хвойные гривы,
И нелёгким был к дому путь.

Будто тёмные силы вершили
Суд безбожный, всех в страхе держа,
И тряслись в лихорадке вершины,
И болела моя душа.
                     ***
Метель  девятым валом бушевала
И  снежным вихрем скручивала лес,
Обрушивалась бешеным обвалом
На сосны, на людей, на город весь.

И ветры в трубы вьюжные трубили,
И хлопьями вращался снежный гул,
И рвались сквозь метель автомобили,
И люди пробивались сквозь пургу.
                ***
В клочья снежные лоскуты
Режут солнца лучистые ножницы.
Синим  взглядом посмотрят цветы
И прогонят печаль-полуночницу.

Много пролесков в сказке лесной
Из темницы застуженной вылезло.
Вот и встретились солнце с весной
И гуляют тропою извилистой.
                                                  ***
Тёплый день на тропку вышел
И  согрел лесную душу,
Старых елей корневища
Повылазили  наружу.

А развесистый орешник
Удивил изгибом веток.
От цветов весенних, нежных
Лес живым струился светом.

Утром звонок, тих под вечер,
Исцелял он хвойным духом.
Взять  бы за широки плечи
И обнять его, как друга!
         
Майский снег
Я  стоял, как вкопанный -
В жизни всё вверх дном:
Снег большими хлопьями
Падал за окном.

Обморозил душу я.
Где оно, тепло?
Снова дни цветущие
Снегом замело.

И молчаньем скованы
Птичьи голоса.
Счастье лепестковое
Спрятало глаза.
                 
 ***
Я взберусь на холм и сверху гляну,
Как река туманностью дымится,
И, лесную увидав поляну,
Утону глазами в медуницах.

Солнце среди сосен пробиралось,
Терлось о стволы, лучи измяло,
Но искристым взором улыбалось,
Настроенье мигом поднимало.
           
Ландыш
Взглядом  гладишь  ландыш - надо ж!
Свежесть  утренняя - ландыш.

В спорах, ссорах  нервы  тратишь -
Успокаивает ландыш.

За день  дел всех  не  уладишь.
Вспомнишь  лес,  росистый  ландыш,

И  как  будто  душу  настежь
Распахнёшь…
                          Спасибо,  ландыш!
                 
                 
Восторг
Где акаций свешивались гроздья,
Ветер к розе тропку проторил.
Часто он захаживал к ней в гости
И прохладу лёгкую дарил.

Средь цветочных тайн и предсказаний
Пробивался нежных чувств росток,
Ветра шаловливого касанье
Приносило розовый восторг.
                        2.
Ветер нашёптывал розе: "Ты прелесть!"
Роза от ласковых слов тех зарделась.
Ветер легко лепестки её трогал -
Роза цвела, не скрывая восторга.
                  ***
Мне память будоражит
Неброской красотой
Тот небольшой овражек,
Где буйный травостой,

И где ручей лопочет,
Струясь из родника,
И где кудрявый хлопчик
Спугнёт шмеля с цветка,

Где птиц шальная скорость,
С подсолнуха пыльца,
Где материнский голос
Зовёт домой мальца.
                ***
Родословной я не знал
И не делал в ней раскопок,
И судьбу по гороскопу
Никогда не вычислял.

Ждал от звёзд вестей я добрых.
Падал свет луны в обхват
На сирени светлый облик
И на яблоневый сад.

Всё смешалось: быль и небыль.
Я стоял, как в забытьи.
Были звёзды, было небо,
Тайна Млечного Пути.
              ***
                 Художнику В.Тронзе
Одичалый холм степной
Так похож на шар земной!
В разнотравье и цветах
На семи стоит ветрах.
Рядом конь копытом бьёт,
Грива пущена в полёт.
Птицы носятся стремглав,
Блеск зари на космах трав.
Конь рванул во весь опор -
Гулом полнится простор.
И душа парит сама
У зелёного холма.
             
В дождь

Автобус буксует - нет ходу!
Открыл бы ты дверцы, земляк.
Эх, мне б соскочить в непогоду
С подножки в сверкающий мрак.

И словом осечься на вздохе,
И складку согнать меж бровей,
И рыжие видеть сполохи
Подсолнуховых полей.
                   ***
Я к другу пришёл по клубнику.
У речки, в низине, в яру,
Где солнца слепящие блики
Играли на знойном ветру,

Среди помидорной рассады
И огуречных вьюнков
Спешил я на ягодный запах
Как в детстве, в дни радужных снов.

И там с тишиною в обнимку
На корточки я приседал
И, листья раздвинув, клубнику
В ладони я бережно брал.
                       ***
С крыши шумно взметнулись голуби.
Час рассвета.
Обнажили деревья головы
Перед светлою памятью лета.

Суетимся…
                  Вчера ли, сегодня ли -
Мы всегда занятые.
Мимоходом лишь головы подняли,
А деревья седые.

                    ***
В родительском доме ремонт:
Обои со стен отдирают,
Шкаф толстый, как бегемот,
С усилием с места сдвигают.

На пол штукатурка летит,
Весь день не смолкает работа.
А фото на полке стоит,
До боли мне близкое фото.

И мать и отец неспроста
Со снимка обводят всё взглядом:
Теперь их жильё - два креста,
Два холмика и ограда.
       
                 ***
Когда мне жизнь не праздник,
И если тяжело,
Войду я в палисадник,
Где листьев намело.

Он солнцем  весь пронизан,
Лучами весь облит,
А ветер веет низом
И листья шевелит.

И ничего не надо,
Лишь этот палисад,
Шуршащая прохлада
И астр лучистый взгляд.

Подписка на рассылку новостей сайта:

При появлении новой публикации, вы получите уведомление. Введите эл. почту и подтверждающие символы на следующей странице. Подписка бесплатна!