F

                               ТРЕТИЙ,
                ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЙ 


     Семенович выезжал из шахты далеко не первой клетью, на какую всегда стремится попасть шахтерская молодежь или работающие рядом со стволом подсобники, и  все равно в этой гремящей металлической коробке было полно людей. Выезжали рабочие дальних очистных забоев, или попросту - забойщики, заметно уставшие и черные от угольной пыли; выезжали чистые машинисты электровозов, которые обслуживали эти забои; выезжали горные мастера, которые обязаны последними оставлять подчиненные им бригады, потому что несут ответственность за каждого своего рабочего, за каждую шахтерскую душу… Выезжали такие же, как и сам Семенович, пенсионеры, решившие после выхода на заслуженный отдых поработать еще парочку лет, чтобы помочь материально детям или внукам. В конце смены они никогда не спешат к стволу, потому что и ноги уже не те, да и не хочется попасть под раздачу к молодым и задиристым паренькам, которые бегут на выезд из шахты как стадо оленей.
     - А ну, дорогу, старые! Лазите тут под ногами!
     - Гы-гы-гы-гы!
     И, обогнав, нарочно поднимут ногами густую слежавшуюся пыль, которую  встречная и тугая струя воздуха понесет пожилым людям в лицо! Покачают головой старики, сплюнут на сторону и топают себе дальше. И пока дойдут, не одна уже клеть уйдет на-гора, вынося на свет Божий отработавших смену шахтеров. А с молодежью и в клети не уютно. То ржут, как ненормальные, то толкаются, то хлопают друг друга в темноте рукой по каскам. Никакой тебе усталости, никакого благоразумия! Да и какое там благоразумие в двадцать-то лет?!
     Клеть мягко выходит на поверхность, останавливается. Со стуком отъезжает на сторону заградительная решетка, женщина-рукоятчица открывает снаружи двустворчатые дверцы.
     - Выходите!
     Выходят быстро, и, на ходу расстегивая ремни, на которых держатся коробки ламп, направляются к ламповой и к бане. Самые нетерпеливые крутят во все стороны головой, ищут - у кого бы закурить. После семи часов без курева они не могут дождаться того вожделенного момента, когда снова, на всю глубину легких, вдохнут такой  желанный табачный дым!
     Бедные, бедные шахтерские легкие! И пыли испробовали, и разных подземных газов, хотя некоторые из них на вкус и запах не ощутимы, а тут еще табачным дымом травят! И когда шахтер отдаст Богу душу, медики увидят у него черные, забитые пылью легкие, которые не берет ни один скальпель! Словно это не человеческие внутренности, а наждачный брусок.
     Семенович тоже курит с младых лет. Но - терпит. Вот сдаст лампу и "самоспасатель", разденется, помоется в бане - тогда уже можно и закурить. Другие же закуривают еще в "грязном" отделении, где стоят металлические ящики для спецовок. Достают оттуда припасенные сигареты и спички и тут же закуривают, дразня табачным дымком тех, кто курит уже после помывки. Дым почти не рассеивается, а только опускается к полу. Такой здесь тяжелый воздух, насыщенный пылью и запахом потных портянок и спецовок.
     - Садись, Семеныч, покурим.
     Сосед по ящику тоже из нетерпеливых. Стянул пропыленную спецовку, стянул сапоги и, оставшись в одних трусах, закурил.
     - Да нет, я потом, - ответил Семенович, складывая в ящик свою куртку и брюки. Сапоги с развешенными на голенищах портянками поставил сверху. Пусть хоть немного подсохнут. Спецовка у него не сырая, потому что, выйдя на пенсию, Семенович перешел из лавы, то бишь угольного забоя, в путевые. А подземные путевые  не слишком-то и потеют, даже если работают в горячих выработках. Подремонтировать стрелочный перевод, подтянуть, где нужно, на рельсах гайки, даже заменить подгнившую шпалу - такая ли уж тяжелая работа! Не тяжелая и, можно сказать, не пыльная. Это за предыдущие тридцать лет Семенович и пыли надышался, и в собственном поту накупался.  Дважды  под землей был  травмирован, валялся в больнице, но как только срастались поломанные кости, так снова лез в забой.
     Он закрывает свой ящик, надевает на ноги самодельные, из прорезиненного материала, тапки и направляется в мойку. По пути прихватывает мыло, мочалку и полотенце. Он, конечно, не такой грязный, как забойщики, но  после смены  нужно хорошенько вымыться.
     А с забойщиков черной лужей стекает угольная пыль! Раз намылят голову, второй, третий, - тогда уж вроде бы вымоют, хотя запах угольной пыли будет ощущаться и после бани.
     Особенно старательно моют глаза. Но как ни старайся, все равно остаются черные тени. Молодежи оно на руку, щеголяют такой "раскраской" перед девчатами, пожилые же шахтеры после помывки тщательно вытирают въевшийся в веки и ресницы уголь мокрым полотенцем. Им щеголять не перед кем. Они свое отщеголяли.
     Отщеголял свое и Семенович. Уже лет пятнадцать по имени-отчеству величают. А среди горняков это немало значит. У горняков такое почтительное обращение нужно заслужить. Витьку вон Комарова так до пятидесяти лет Комаром и звали. Но разве можно трудягу Семеновича сравнить с каким-то приблатненным Комаром! Комар лет двадцать отсидел за убийство и, вернувшись с Колымы, до конца своих дней проякшался с хулиганистой пацанвой. А Семенович всю жизнь под землей, всю жизнь в хорошей бригаде. И лет пятнадцать значился звеньевым.
     Баня большая, толкаться не приходится. Семенович становится под душ и с удовольствием поднимает вверх голову. Теплые рассеянные струйки мягко омывают его лицо и стекают вниз по телу. Хотелось бы подольше постоять, но обязательно найдется  какой-нибудь шутник, скажет:
     - Что, Семеныч, греешься?!
     Поэтому, обмывшись, выходит из кабинки и начинает натирать мылом голову, затем и мочалку. Спешить ему некуда, поэтому растягивает удовольствие. А разве это не удовольствие - хорошенько намылиться и снова стать под теплые струи воды, которая и грязь смывает, и освежает  тело и душу.
     А некоторые спешат. Одни - на рабочий автобус, другие - на кружку пива. Не обходится и без шутников.
     - Серега, куда побежал?! - кричат вслед одному такому шустрому. - Задницу толком не вымыл!
     Остановился, начал выворачивать голову, чтобы увидеть себя сзади. Потом махнул рукой.
     - А-а, все равно ср…ть!
     Подошел какой-то забойщик - спереди уже чистый, помытый. Протянул свою намыленную мочалку.
     - Давай спины потрем!
     - Давай, - кивнул Семенович.
     А вот сзади забойщик грязнее, чем  самый грязный поросенок! Такая себе черная и широкая на всю спину латка.
     Семенович уже по сути старик, но под его мускулистыми и мозолистыми руками и лошадь зашатается! Тер мужику спину добросовестно, чтобы  жена того "забияки" от чистой постели не погнала. Мужик упирался ладонями в колени и все равно шатался, как пьяный.
     - Ну, и здоров ты, - сказал потом Семеновичу. - Давай теперь я тебе потру.
     Баня поредела, кто моложе - уже и помылись, и оделись в чистое. Стоят теперь перед зеркалами, расчесывают мокрые волосы.
     На улице лето, тепло. Но после горячей бани, после горячей воды даже легкий и теплый ветерок приятно холодит голову.
     Но Семенович еще не оделся, еще не причесался, еще не вышел на крыльцо. Помывшись и слегка вытершись, прошлепал мокрыми тапками к своей чистой одежде, снял с крючка висевшие там брюки. Подошла банщица, которую он знал с юных лет.
     - Здравствуй, Коля!
     - Здравствуй, Наташа!
     Банщиц, как это принято, не стесняются. Тем более что все мужики ходят по чистому отделению в трусах. Поэтому спокойно натянул на влажные ноги брюки, спокойно застегнул ширинку.
     - Как дела? Как там Зоя? - спросила она.
     Других, можно сказать,  разговоров у них не бывает. "Как дела, как Зоя?" Да и о чем еще спросишь, как не про школьную подружку, которую еще в молодости предпочел Николай?
     - Да ничего, болеет понемногу.
     - Давление? - безразлично спросила она и даже, кажется, зевнула.
     - Было давление, а теперь еще какая-то зараза прибавилась… А ты как? Как Юрка?
     - А, - махнула рукой, - пьет.
     Семенович молча покивал головой.
     Женщина постояла, вроде хотела еще что-то сказать, да ничего не придумала.
     - Ладно, передавай привет.
     - Ты тоже, - привычно ответил Семенович.
     Одевшись и причесавшись, вспомнил про курево. Тут же достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и, разминая в пальцах, пошел к выходу.
     О-ох, какая же на земле благодать! Какой чистый, до опьянения, воздух! И все равно так хочется побыстрее вдохнуть табачного дымка!
     Достал спички, прикурил, с жадностью сделав первую затяжку. Сразу же ощутилось в голове, а после второй и третьей затяжки и в ногах. Усталость? Да нет, просто какая-то легкая вялость, желание посидеть в тенечке на лавке. Другие уже сидят, курят и поглядывают в сторону автобусной остановки. На шахте ведь не только местные парни,  работают  также из других городов. Вот их-то и возят на работу и с работы специальным автобусом.
     Семеновичу автобус ни к чему. Он живет невдалеке от шахты. Вот посидит минут пяток, покурит и пойдет, сокращая дорогу, по железнодорожному полотну, которое подведено специально к предприятию. Затем перейдет асфальтированную дорогу, ведущую в соседний город, а там, через улицу, и его пятиэтажка.
     Привычный, до камешка изученный маршрут. Десятки лет ходит он этой дорогой, и еще, наверное, придется походить. Дочь с зятем музыканты, оклады невелики. Как узнала когда-то, что он выходит на пенсию, - чуть не заплакала:
     - А жить на что будем?
     Семеновичу следовало бы тогда сказать, что он-то себя и мать  пенсией уже обеспечил, а зятю нужно бы самому позаботиться о приличном заработке, да не смог, постеснялся. Сам понимал, что помочь детям больше некому. Вот и работал, и зарабатывал, и помогал. Но надолго ли его хватит? В руках еще силенки достаточно, а мотор давно барахлит. Это же сколько ему, бедному, пришлось потрудиться, какие под землей нечеловеческие нагрузки выдержать!.. Постукивает, наверное, в груди и думает: сколько же ты меня будешь мучать, Николай?! Станет плохо мне - станет плохо и тебе. Не железное же я, не механическое. Механические детали и то с годами изнашиваются, а я - мускульный мешок из человеческой плоти.
     А тут еще  курево это, проклятое табачное зелье. Хоть без него-то мог бы ты обойтись? Разве не слышишь, как я начинаю стучать, когда ты глотаешь этот дым?
     И сердцу, конечно, не возразишь: нужно бросать курить. Нужно. Но кто в его годы бросает? В его возрасте если бросишь, то, может, потом и дня не проживешь. Настолько организм свыкся с этой отравой.
     Показался автобус. Сидящие на скамейке парни разом вскочили, побежали к остановке. Хотел, было, подняться  и Семенович, да что-то резко кольнуло под левую лопатку. Застыл, и тут же снова плюхнулся на окрашенные деревянные брусья. В глазах поплыло, язык стал неповоротлив и нем. И только слух еще какое-то время различал чьи-то испуганные крики.
     …Очнулся уже в палате, на больничной койке. Лежал на спине, и не сразу сфокусировал взгляд на висящей под потолком лампочке. И все же навел "резкость", рассмотрев и лампочку, и белые, за окном, облака.
     Слава Богу, жив!  Но судьба уже дала ему т р е т и й, предупредительный, сигнал, и стало быть, нужно прощаться с шахтой.
     Потому что четвертого уже не будет.  

 2018 г.

МИКОЛА ТЮТЮННИК

ВОЗВРАЩЁННАЯ ОДИССЕЯ

                                                          или
       космос национального самосознания в контексте исторических романов
                      в стихах Николая  Тютюнника.


      Сразу же хочу оговориться: данный очерк не является  литературоведческим         исследованием творчества современного украинского литератора Николая Григорьевича Тютюнника. Это всего лишь читательский  взгляд на один из аспектов работы писателя,..взгляд, не всегда беспристрастный, но  слава Богу, не ущемлённый политической  коньюктурой  и национальной нервозностью последнего времени.
 Широкий диапазон литературного пристрастия писателя вызывает уважение не сам по себе, но в цельной совокупности им созданного.

   Николай Тютюнник - поэт, прозаик, переводчик, и журналист,..лауреат десяти литературных отечественных и международных премий, автор более, чем  двадцати пяти изданных  книг,- личность масштабная и цельная;  Писательский ум его часто обращён за горизонт событий, образуя при этом эпически ёмкое, гармоническое пространство не только внутри задуманного им сюжета, но и внутри него самого. "Славен мир Божий вокруг нас, но ещё более славен мир Божий в нас самих"- писал  Лонгфелло.

   Николай Тютюнник - романист по призванию; Однако, созданная им, в своё время, тетралогия "Лугари", явилась не только настоящей летописью Донбасса, но может быть, в большей степени - знаковой работой для переосмысливания формы традиционного жанра.
   Искусство вообще претерпевало всегда значительные изменения во времени, изобилуя подчас странными метаморфозами. Искусство слова, в этом смысле, не является исключением. Но "искусство никогда не проходит - утверждал Виктор Шкловский, - оно всегда  самоотрицается,  заменяя способ выражения не для того, чтобы переменить форму, а для того, чтобы найти ощутимое и точное выражение для новой действительности". Новая действительность современного мира - это "пресс-папье", осуществляющее  высокоинформационное  давление на людское сознание в условиях жёсткого (кризисного) цейтнота.

   Надо сказать, что полемика по поводу "кризиса романа" ведётся давно, и " не без раздражения" - как заметил один из патриархов литературной критики советского периода. "Кризис романа?! - искренне удивлялся Константин Федин - кризис может переживать каждый художник,…но будет ли это кризис романа?"  Можно вспомнить спор между Альберто Моравиа и Андре Моруа - известным французским писателем и литературным критиком, в пятидесятые годы прошлого столетия… Андре Моруа с самоотверженной страстностью романтика отвергал доводы Моравиа о "смерти романа"…
 Тем не менее, сегодня надо признать, что темпы современной жизни в мире, обременённого к тому же смутными страхами "глобализации",  действительно требуют  изменения и художественной формы, и художественного содержания в литературе;  Можно сказать точнее:  у Времени нет времени!..

   В этой связи, симптоматичен творческий путь Николая Тютюнника -  от новеллы,  к традиционному классическому роману, и далее - к роману в стихах. И дело, видимо, даже не в том, что писатель обладает счастливой  способностью совмещать в себе три таланта - поэта, прозаика и переводчика…

Я не стану утверждать, подобно Карлейлю, что поэт тот, кто думает "музыкальным образом",  но мысль "вооружённая рифмой" безусловно  обладает и музыкальным свойством проникать своими вибрациями гораздо глубже в душу человеческую, нежели мысль рифмой не вооружённая.

  Украинский язык поэта, как нельзя лучше способствует осуществлению этой  трансформации - он мелодичен, выразителен, напевен, и при этом достаточно пластичен для образования  и передачи значительного количества  идей и образов фольклорно-песенного характера; Не будем забывать о древнем генезисе украинского языка…

   Как бы там ни было,- по отношению к традиционному роману, может быть именно лирическая особенность "романа в стихах" и создаёт ту "дьявольскую разницу", о которой  говорил Пушкин.

  Нельзя сказать, что "роман в стихах" - нечто новое. В западной литературе этот жанр  обозначился  давно (ещё в пору Байрона) - похождениями  "Дон-Жуана",..да и всё то, что нам кажется новым, как сказал Екклесиаст - "уже было в веках"; Однако, у каждого писателя своя историография,  и  говоря языком священного писания своё "Время собирать камни", и своё время "разбрасывать камни"…

  Для  Николая Тютюнника  три  созданных романа в стихах: "Маруся Богуславка", "Бунтарська галера" и "Iван Сiрко", обозначили не только творческие ориентиры на будущее, но и образовали  собою  обширную историческую область  внутреннего духовного космоса, заполненного национальными характерами, героическими усилиями и преодолениями, равными по своему масштабу, разве что подвигам  мифологических героев древней Эллады.  О каждом из трёх  романов  правильнее было бы говорить  отдельно, и вероятно, я бы так и поступил, не будь  ряда обстоятельств, мешающих этому. Кроме того, я воздержусь  исследовать  сущность коллизий  в  различных сюжетных  построениях, чтобы  не пересказывать романы, упрощая их содержание  до  схемы народной сказки.

 Академик А.Н.Веселовский,  создатель "Исторической поэтики", видел искусство как явление неизменяющимся, внеисторичным.  В. Шкловский,  напротив  - считал, что "настоящее преодолевает прошлое, съедает прошлое, как хлеб. "  Не будем судить, кто из них более прав, кто менее,…наверняка мы знаем одно: генеалогические корни будущего находятся в почве мифологии  прошлого. " Миф и легенда часто гораздо глубже воплощают в себе дух истории, чем сами исторические факты" - справедливо отметил для себя  Митрополит Анастасий.

Обращение художника к прошлому - это возвращение его к самому себе,..  к своим  истокам.  Не удивительно, что сюжетная структура любого из романов в стихах Н. Тютюнника,- это не "развёрнутая  метафора", это живая картина из  украинской истории 17 века, в которую автор переносит центр тяжести своей духовной жизни не выходя, однако, полностью из реалий современного мира, частично  утратившего  в 21 веке  черты национальной идентичности.

           "До мене знову, нiбито з туману,    приходять  тiнi, свiтлi, як з роси.
                 I я iзнов сiдаю за романа,     сiдаю, бо вже чую голоси.
            Так - так, я чую.  Я їх ясно чую.       I навiть розумiю - про що рiч.
         Тi свiтлi тiнi поруч десь ночують,      й щоночi кличуть  знов мене на Сiч."…

Эти восемь поэтических строк откровения  Николая Тютюнника  на самом деле являются частью эпиграфа к его роману в стихах "Iван Сiрко".

 В центре сюжета  одноимённого  романа  в стихах фигура  легендарного атамана запорожской казачьей вольницы, в наиболее драматический период  его жизни(1672г.) Роман ладно скроен. Интрига  внутри сюжета, с  ненавязчивой периодичностью обусловливает ряд конфликтов и столкновений; Причём, время, как в кинематографе, показано  параллельным, "перебивочным", т.е.- "время  события" поочерёдно перемежается  со временем  воспоминания, рассказывания,..и всё это происходит  в русле живого, метафорического  языка - от колоритно - диалогового до живописно-пейзажного:

          "-У-у-у!  Й-е-ех! Ну, виповзки вонючi!     Егей, Жученко!  Чуєш?  Розв'яжи!
          Почув, пiд'їхав. Подививсь колюче.      А очi (видно й поночi!) - чужi.
           -Чого  тобi?   -Чого-чого…Ледащо!     Чи думаєш  довести до плачу?
           Нехай кайдани… А ремнi  цi нащо?     Боїшся, що в залiзi утечу?
      -А хто йо' зна.  Ти ж, кажуть, сiроманець.   Перегризешь, як цап голодний - хмиз.
            - Я все життя гризу отих османiв.     Але тебе найпершого б загриз!" -

Ёмкий, не развёрнутый,  короткий диалог в столкновении сторон… а какова драматургия в тексте!..
                                       или:
    !"Набрид вiзок. Хоча б розм'яти  ноги.   Пiд вечiр степом стелеться туман.
    Тополi  вибiгають на дорогу    Й сухим верхiв'ям  шепчуть:  "О-та-ман…""        
                                      или:
      "Уже позаду й бiдолашна гребля,  I невеличкий, з пригорщу, ставок,
       Де нiжнi й завше сумнуватi верби     Нагадують покинутих  дiвок."

Воистину яркий пример "говорящей живописи"!.. Не скрою:  велико искушение  продолжить  цепочку  лирических отступлений, умело распределённых автором по всей линии  сюжета, с целью  либо ослабить драматургическое напряжение в  "острых" местах романа,.. либо, напротив  -  усилить  сценический контраст в тексте. Искушение продолжить  велико, но я  хочу  вернуться  к началу произведения, к эпиграфу: -

     "..."До мене знову, нiбито з туману,    приходять  тiнi, свiтлi, як з роси.
              I я iзнов сiдаю за романа,     сiдаю, бо вже чую голоси…"
                             
   В  истории  литературы  подобных  откровений  не мало;  Авторы высказывают их  по-разному, но  суть сводится  к одному и тому же - к "вдохновению". К тому  самому возвышенному, почти  восторженному  состоянию души, при котором  осуществляется  таинство  рождения  стиха - Таинство поэзии.  У поэта  Слово не рождается  в голове (во всяком случае, так утверждают сами поэты) - оно приходит свыше, в минуты  особого   воодушевления.  И как тут не вспомнить Пушкина!..
 
    " Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснётся, душа поэта встрепенётся…"
"...И мысли в голове волнуются в отваге. И рифмы лёгкие навстречу им бегут. И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,.. минута - и стихи свободно потекут."

    "Божественный глагол" - для Пушкина, не отвлечённая иносказательность на волне творческого воодушевления. Поэт прекрасно знал и Священное писание,..и что, " Вначале было Слово"…  Но кроме того, гениальный реформатор русского литературного языка был ещё и человеком чрезвычайно образованным для своего времени, который  Платона читал  не в переводах с древнегреческого, а в подлиннике; Он знал, что по Платону творческий процесс - "Божественная одержимость"…
 
  Здесь, видимо, надо остановиться, чтобы не смущать ни себя, ни читателя, уходом в сторону психологии творчества - в область крайне запутанную и тёмную даже  для специалиста.  Скажу только одно: прошла утомительная череда веков, прежде чем  платоновская "Идея" оплодотворила специфический консерватизм западного мышления, и такие понятия, как "эйдос", "архетип", "мировая душа", "космос",- стали неотъемлемой частью теоретизирования в вопросах психотехнологий  настоящего  и будущего. От иррационального "умопостигаемого" феномена  Платона к  рациональной концепции "коллективного бессознательного" Карла Юнга - именно в этой плоскости, как мне видится, и находится скрытая причинная  обусловленность не только написания исторических  романов, но и всего того, что осуществляется из осколков прошлого.

Национальный эпос - не видимый "водный" ресурс нации, пробивающийся на поверхность быстротекущих явлений жизни родниками народной мудрости; Это происходит в часы художнического озарения и напряжения творческих усилий художника.

Один из таких родников  в  украинской литературе нашего времени - литератор Николай Тютюнник.  В этой связи можно говорить о проявлениях некоторой творческой ассимиляции среди литераторов, их идейном взаимопоглощении, заимствовании в плоскости единого, как я уже говорил, скрытого эпического ресурса, но каждый отдельно взятый "чистый родник" писательского осуществления, несомненно  отличается от остальных живительных родников, наличием  в нём высокой концентрации  особых минеральных качеств и свойств, и особого  специфического вкуса,  присущих только этому источнику!

 "Вiдчувається вплив Лiни Костенко, але це добрий вплив…мабуть ця рiч житиме." - так сказал  о "Марусе Богуславке" Николая Тютюнника  лауреат государственной премии им. Т. Г. Шевченко, академик Иван Дзюба.  Анатолий Шевченко, украинский критик и публицист, говоря о "Марусе Богуславке", вспомнил выдающегося предшественника и однофамильца - Григора Тютюнника: - "…в хороший Григорiв слiд ступаючи, Микола Тютюнник творить власний художнiй свiт. Вiн сповiдує тiж принципи, що i його видатний однофамiлец: правда, справедливiсть, "милосердя людскоЇ душi у всiх їi виявах". I, можливо, найоптимальнiше цi принципи виявилися у чудовому вiршованому  iсторичному романi Миколи Тютюнника…"

  Вообще, - художник, выражаясь языком  Канта - "вещь в себе", но вполне самоосознающая своё -(Я),  для которого непреложны лишь две мировых ценности: "звёздное небо над головой, и нравственный императив внутри себя". Именно этот Закон безусловного повеления и создаёт тонкую взаимосвязь между внешним проявленным миром и внутренним духовным космосом художника, который, в свою очередь, является лишь малым сегментом обширного духовного космоса своего народа.

Я возьму на себя смелость утверждать, что осуществлённость художника - это открытая дверь между "мирами" прошлого и настоящего, через  которую, архетипы национального самосознания совершают свой кругооборот "вечного движения", вечного обновления погружающегося в материю людского сознания.

 Слепой аэд (певец) древней Греции -  Гомер, вернул историческое зрение не только грекам позднего времени, но и всему миру, непревзойдёнными, до сих пор, художественными жемчужинами в стихах - " Илиада" и "Одиссея".
 
"Одиссея" - это не просто сказание о десятилетнем странствии - возвращении домой после Троянской войны богоподобного царя древней Итаки, находящейся на одном  из островов Эгейского архипелага (периода Древней Эллады); "Одиссея", на мой взгляд, - это сакрально-ритуальный путь всякой исторической нации к самой себе, в тех, или иных отличиях исторического маршрута, исторического времени. Не таковы ли, хотя бы и в ином масштабе, хотя бы и фигурально, исторические романы в стихах Николая Тютюнника?!.. Можно лишь сожалеть об отсутствии  сколько-нибудь серьёзных попыток разобраться в вопросах  этой интереснейшей темы; Она ещё ждёт своего исследователя!

   Вероятно, не будет преувеличением сказать, что из трёх романов в стихах, о которых я уже упоминал выше, роман "Маруся Богуславка", на мой взгляд, является  самым  фундаментальным произведением.

 " У Франції - сказал  как-то Петр Сорока-кандидат филологических наук, лауреат премии им.Н. Гоголя и премии  им.В.Сосюры, - така річ розійшлася б багатотисячним накладом, автор отримав би солідний гонорар і престижну премію…"  Видимо П. Сорока прав, однако, этот могучий Царь-Колокол работы Тютюнника, может быть, ещё  и не прозвонил по - настоящему, во  всю свою мощь на обширном пространстве  украинской литературы.

Остальные два романа в стихах лишь примыкают к нему,  не "дотягивая" по весу и внушительности до основного, но они также самодостаточны и весомы, находясь  в одной плоскости с главным творением мастера.

О романах можно говорить как о "несходстве сходного":  сюжетно эти работы, если и не совсем  перекликаются между собою  рядами событий, то, в известном смысле, воплощают в себе главную авторскую сверхзадачу - возвращение человека на своё место, к самому себе  в своё жизненное пространство, невзирая на перипетии жизненных обстоятельств и удары судьбы: -
          "На яснi  зорi, на тихi води, у край веселий, у мир  хрещений!"…

   Автор далёк от средневековой героизации персонажей в своих романах, но героический дух вольного казачества присутствует, как основная жизненная сила - в каждом фрагменте, в каждой детали, в каждом изгибе сюжетной линии. Сюжет "Галеры", как и сюжет "Богуславки" построен на исторических сведениях из архивных летописей…

 В первом случае - события  переносят нас в Мраморное море, на "Сарну" - лучшую галеру турецкого флота 17 века, где в 1642 г.  чудом совершив  бунт на корабле, "здобули волю 280 бранцiв-християн"…

Во втором романе - (мы погружаемся в события конца 17 века) -  в потрясающую историю освобождения из турецкого плена семисот пленных казаков; Героиня романа - "дiвчина-бранка", Маруся из украинского городка Богуслава, находясь невольницей у турецкого паши,  ценою собственной жизни совершает подвиг… В наши дни, в Богуславе можно увидеть памятник героине.   - "Тепер, їдучi на свою Звенигородщину через Богуслав, де стоїть пам'ятник цiй героїнi, завжди згадиватиму  тебе…" - написал в своём отзыве о "Богуславке" Николаю Тютюннику  Василь Шкляр.

 Признаться, о Николае Тютюннике  вспоминаю и я, всякий раз, когда перелистываю страницы романа. Наше знакомство  с ним состоялось несколько лет тому назад - на одном из традиционных  творческих фестивалей.  Я впервые услышал отрывок из романа "Маруся Богуславка" в исполнении самого автора. На открытом воздухе голос Тютюнника  звучал  мягко, проникновенно, и, как мне показалось - в каком-то особом баритональном регистре с "серебрянобархатным" оттенком... Отрывок из финальной части романа понравился, - чувствовалась работа мастера. Особенно запомнились строки:
                     
              "…   Стоять рядком.    Стоять - рука в руцi.
      I тiлькi  очi, смiлi, гордi очi,    Як свiчечки, палають на лицi."…

     Способность художника к глубоким и ёмким обобщениям  волнует всегда:  cпособность вмещать огромное в малом!

 Мастер не  машинально  изображает ситуацию, как её "Господь на душу положил", -  у него всё выверено, взвешено, всё обусловлено опытом и исключительным знанием материала!.. Учтены тончайшие психологические и композиционные нюансы, - до тонкости,..до иллюзии зрительного восприятия:

     " I тiлькi очi, смiлi, гордi очi,   Як свiчечки, палають на лицi."

Когда Николай Григорьевич прочитал эти строки, - помнится, я подумал тогда: - " М..да! Этому научиться нельзя - этому  не  научишься… с этим приходят,..и уходят."
О "Богуславке" говорить можно часами  -  в  работу эту надо войти... И действительно, стоит ли говорить всуе, когда под рукою (только переверни страницу!) - такие  поэтические образы и такие живописные полотна:

          "Свiтає вже. Завиграшки ярило   висвІтлює сліпі віконця хат.
    А в полі вершник, як млинові крила,  устиг уже верст сорок відмахать."
Кто когда-либо жил в настоящей деревне, даже во времена и не очень отдалённого прошлого, тот, наверняка  ещё не позабыл, что такое - Покосы!.. Это особый сплав людского труда и праздника:                                                                                    
            " I, Натщесерце, - на покоси,  Де відсьогодні зранку всі,
               I де снують залізні коси,   Як вуженята по росі.


               I вітерець, блука, мов п'яний,  Крилом торкається млина.
               Та сінокосу дух духм'яний    I він, здається, обмина.
               Бо запах тут такий густющий   Й такий стійкий, неначе гать,
               Що, мабуть, навіть чорна туча   Його не взмозі  розігнать.
               I  слава Богу і  Пречистій,    Що, підхопившись до зорі,
               Вже другий гін, міцні й плечисті,   Долають наші косарі.
               I - вжик! I -вжик! - співають коси.
               Чир - гик! Чир - гик! - то вже бруски.
              I сиплються сріблясті роси, хоч підставляй під них миски."…,

Когда я впервые прочёл эти строки, то ощутил себя  Вакулой из повести Гоголя, в царском  дворце посреди Приёмной Залы: - "Боже ты  мой, какой свет!..какая работа! Что за картина! Что за чудная живопись!..а краски! Боже  ты мой, какие краски!"…
Вот бы это благоухание живого  искусства  да в детские  школьные учебники "Рідної мови" рядом с иллюстрациями картин Васильковского!

 Однако Николай Тютюнник  опытный мастер мизансцен в драматургии исторического жанра, и  у него, как и в жизни, красота природы со всей её притягательной внешностью - коварна,  как коварна благозвучность волшебного голоса Сирены  из древнегреческой мифологии,- от этого она кажется ещё более  реальной  в своём безыскусственном контрасте с действительностью, в границах которой разворачиваются события…

 История Украины - это драма "Витязя на распутье"…- налево пойдёшь,..направо пойдёшь,..прямо - себя потеряешь!   Геополитическая Украина - это не глухой угол национальной пассионарности,выражаясь языком Гумилёва, - это столбовая дорога с бесконечным многорядным движением между Востоком и Западом,..это вселенский крест национального самосознания, уготованный самой мировой историей многострадальному народу.

Герои романа Тютюнника не бесстрастные картонные чучелки, которых писатель дёргает за ниточки, приводя  в движение, и направляя их по собственному желанию  куда ему захочется, - напротив, порой возникает ощущение, что сами литературные герои направляют авторскую волю писателя в необходимое им самим русло… В диалогах они  естественны, самобытны и необычайно свободно организованы во взаимоитношениях;  Даже декорации рабочего пространства (тех, или иных событий ) продуманы, обусловлены, и не случайны.    Вот  как выглядит, например, пейзаж зимней Кафы( ныне Феодосия):

          "Давно зима. А тут ні жменьки снігу.  Студений вітер. Чорні роги скель.
           I злющі хвилі з усього розбігу   шалено  б'ються в чийся корабель


          или" Весна до Криму приліта з-за моря - така вже довгождана запашна!
                                                                                                                                                             
               Впаде дощем на крутоплечі гори   I з вітровієм далі вируша.
             Така прудка, мов непосида-хлопчик!  Блищить в лощинах снігова вода.
           А далі - степ, де ховрашок, як стовпчик,  Уже весну навшпиньки вигляда"

Рамки жанра  исторического  романа, настоятельно требуют от автора и соответствующих декораций, и соответствующий антураж…Диапазон творческих возможностей художника обязан быть  достаточно  большим, а "живописная палитра" его частотного словаря - должна быть достаточно богатой…Чтобы уметь живо выразить не только тему "Покоса" в "Марусе Богуславке", а и портрет турецкого паши в "Галере" - например, или жанровую сцену  в романе "Iван Сірко" -- "Письмо запорожцев турецкому султану", или воссоздать исторически обличительную картину казни пленённых "ляхами" запорожских казаков на площади Варшавы:

           "…Гула Варшава, як бджолиний рій.   Пани зібрались, щоб чинити страту.
           Якийся з них привів жовнірів стрій    I щось кричав їм голосом кастрата.
           Блищали проти сонечка шаблі -  Нагострена на когось синя криця…
           I українські діточки малі    хапалися за мамині спідниці         ."
                                                                                                                                  …………………….
                         
        "  - Дивись, ведуть!..   Вони ішли самі,   байдуже позираючи на грати.
          Зчорнілі, закривавлені й німі,    Бо вже було несила й розмовляти.
          Петра найпершим витягли кати.   Та й розлетілись, бо  знизав плечима.
          Ще й головою потім покрутив,     мабуть, когось шукаючи очима.
                                                                                                                                 ………………………….
          Жовнір Петра іззаду- палашем…А в неї й ноги вже тоді із вати…
          З'явився хтось, закутаний плащем…Й сокирою почав…четвертувати!
          Ще й скалився, набичений, як тур.  Уздрівши козака безмірну силу.
          Бо як не вмре холоп від цих тортур - То можна буде потягнути й жили!"

Нельзя спокойно "перебирать" подобные фрагменты из "Маруси Богуславки"  без тяжёлых смутных воспоминаний,  реминисценций  из "Тараса Бульбы" Гоголя,.. из  романа  Г.Сенкевича - "Огнём и мечом"…    Кровь!… по всей  Истории-кровь…

Содержательная  часть художественных произведений в литературе внешне  не видима,- она в структуре взаимоотношений героев, как пресная вода, связанная в глыбе  льда; Выпить её можно лишь растопив лёд. О сюжете  рассказывать бегло, сжато, -  то же самое, что перевести роман "Преступление и наказание" Ф. Достоевского на язык комикса… Ни первой, ни второй задачи я перед собою не ставил применительно к романам в стихах Николая Тютюнника.


Более того, свою работу  я  бы мог  считать вполне законченной (в рамках подзаголовка самой статьи) если бы не досадное ощущение чего-то не договорённого, не до конца высказанного, возникшее в связи с концовкой романа "Маруся Богуславка".
 
      И действительно: сюжетная структура романа сложна и многорядна, построена на повторах и возвратах, на  умышленных изменениях ритмики в стихотворном тексте, на растягивании временных границ, на сжатии их… Причём, если первые десять глав романа поглощают воображение читателя своим эпическим размахом, то финальные две главы откровенно выталкивают его за пределы сюжета чрезмерным сжатием пространства и сумасшедшим ускорением событий…

более того, в кульминации последней главы  разрушается ритмика, размер, исчезает рифма в конце романа… В глаза бросается явная  композиционная асимметрия,  вызывающая невольную ассоциацию с усталостью автора, с желанием поскорее завершить работу.

Но это ошибочное впечатление ;  Оно быстро развеивается, уступая место  благоговению и эстетическому наслаждению,.. удовольствию от осознания авторского мастерства и изобретательности.

 Последняя, двенадцатая глава "Маруси Богуславки" организована  психологически очень взвешенно  и точно  -  от первой строфы эпиграфа до финального утвердительного - "Аминь!"

 Повествование почти на всём протяжении главы ведётся от первого лица, от Маруси,..причём, так ведётся, что читатель видит живую,  совсем ещё молодую  женщину,  в динамике всех её психофизических реакций на происходящее вокруг:  
События  развиваются  резко  по  нарастающей:   "Вже п'ятий рік турецької неволі". Утро. "Великдень" -              
                          "Зі святом, Земле! Світлим Великоднем!
                           Нехай навіки всюди щезне мла!
                           Вкотре молюсь, I присягаю вкотре.
                           Щоби мені  Пречиста помогла!"

 Маруся, зная о том, что в подвалах турецкого паши томятся  соотечественники-невольники, подчиняясь внутреннему голосу предков и совести, решается освободить их, тайно завладев ключами. Замысел удаётся во время утреннего Намаза, когда турки отправляются в мечеть. Среди освобождённых казаков находится Богдан - земляк Маруси, влюблённый в девушку ещё до турецкого плена. Ошеломляющая встреча, однако,  радости не приносит обоим: невольникам надо расстаться, и  как можно скорее…Маруся уйти вместе со всеми не может, -  главная причина этого несчастья в том, что она является наложницей паши, и уже донашивает в себе его плод.

 Безысходность положения, в котором оказывается  отчаянная молодая, но  хрупкая женщина, совпадает с драматической кульминацией сюжетной линии…и обрывается вместе с повествованием на высокой пронзительной ноте…
  Надо  обратить внимание, как  мастерски, без лишних слов и метафор, автор изображает стрессовое состояние героини,  провоцирующее у неё не  потерю сознания, а утрату  рассудочности:                                  

       "А далі все в якомусь там тумані: Страшний гармидер, штовханина,крик…
        I стало парко, як в тутешній бані,   I став  чужим  і немічним язик"…
       "I  все кругом пливе, пливе, пливе…
        I все кругом реве, реве, реве…" -

 видно, как  переходом с четырёхстрочной строфы на двустрочную, резко изменилась стилистика и ритм повествования,.. изменилась суть повествования, и речь Маруси, постепенно, теряя первоначальную организованную осмысленность в поле традиционного стихосложения, становится (уже в рамках верлибра, а затем и белого стиха) вялой,   бессвязной, порой похожей на бормотание, обращённое скорее вовнутрь себя, нежели к миру…
     
"Та чого ж ви б'єтеся?  Чого ви штовхаєтесь? - кричу я, але кричу мовчки, бо в мене нема ні голосу, ні язика…Та чи й ти штовхаєшься, любий мій синочку, товчеш своїми ніжками маму в живіт?  Може, зізнатись, що ти живешь  у мене під серцем? А то ж кинуть нас обох до чорної ями, до голодних хижаків, які не пожаліють твоїх маленьких ноженят, не пожаліють твоїх маленьких рученят…I не буде в тебе навіть могилки, і не буде в тебе навіть дерев'яного хрестика…"
                       "Вже повели. Куди мене ведуть?
         Хто ж то кричить отак на мінареті?  Оце і все. Моя остання путь.
                      Співають півні. Теж останні. Треті.
             Чиїсь холодні пальці…як вужі…I навкруги - чужі, чужі, чужі…
                       О, Господи! Хоча б одне лице…"

Затем  возникает череда видений, то ли  галлюцинаций, то ли реальних событий, происходящих вокруг,..

  I знову все в якійсь спекотній млі… I раптом - дзвін: ті-лінь,   ті-лінь,   ті-лінь…
                               Прийми, Господь, твою рабу…
                                                                                                                               АМИНЬ

     Пробегая  повторно взглядом  последнюю страницу  романа, мне, вдруг, зачем-то  вспомнился образ Офелии в "Гамлете" Шекспира,.. и "Реквием" Моцарта…

     В конце своего предисловия к "Портрету Дориана Грея" Оскар Уайльд напишет  следующее - "Всякое искусство совершенно бесполезно".  В другом месте и в другое время, как бы оправдываясь, он пояснит, что "нужно заставить прописные истины кувыркаться на туго натянутом канате мысли ради того, чтобы проверить их устойчивость".

Николай Тютюнник не занимается эквилибристикой "прописных истин",..Он - добросовестный, талантливый художник, и степень полезности совершённого им, оценит время.


Виталий СВИРИДОВ,
член Межрегионального союза писателей,
лауреат литературных премий им. Б.Горбатова, им.Вл.Даля, им.Вл.Гринчукова

Ты помнишь, Алёша?



Не верьте, что убиты мы

Не верьте, что убиты мы, пока
в приказе нет параграфа о смерти.
Мы  в ад спустились через облака,
а в том аду есть ангелы и черти.

Там зной палящий плавит провода,
и пот солёный заливает лица.
Из раны кровь течёт, а не вода,
не может ею жажда утолиться.

Боль ′души разрывает на куски,
когда взрывает пуля мозг и тело
и инеем ложится на виски
у тех, кого дыханьем смерть задела.

Они уже не верят в чудеса,
что выжить сможет кто-то в круговерти,
где ангелы взбивают небеса
и адрес смерти пишут на конверте.

Рассудку вопреки расчет в строю
ведём по ′душам, что бессмертны в целом.
Им место приготовлено в раю,
а их в аду враг держит под  прицелом.

Не верьте, что убиты мы, пока
в приказе нет параграфа о смерти.
Мы в жизни остаёмся на века,
мы вечны будем в этой круговерти.

    На войне, как на войне

Потускнели звезды на погонах наших
и мундир военный нынче не в цене.
Только мы, как прежде, в схватках
                                           рукопашных
с ложью и бесчестьем бьемся на войне.

Охраняем души и сердца людские,
не теряем чести, бережем любовь.
Мы – оплот и гордость матушки России,
за неё мы гибли, проливая кровь.

Пусть война другая, да и мы за штатом,
за сердца и  души  мирная  война.
Да поможет вера в битве с супостатом?
не напрасно свыше сила нам дана.

 Из руин сознанья возрождаем гордость
 за страну родную и за свой народ
 у детей и внуков, совершивших подлость,
 поменяв культуру на услуг эскорт.

Потускнели звезды на погонах наших
и мундир военный нынче не в цене.
Только мы, как прежде, в схватках
                                            рукопашных
с ложью и бесчестьем бьемся на войне.

Охраняем души и сердца людские,
не теряем чести, бережем любовь.
Мы – оплот и гордость матушки России,
за неё мы гибли, проливая кровь.

     Солдатская душа

Выпала кровавая роса
на траве, обнявшей стан берёзы,
то ли неба плакали глаза,
то ли  сердца раненого слёзы.

Умирают птицы на лету,
а солдат,
      как будто бы споткнувшись,
падает за времени черту,
от земли ногами оттолкнувшись.

И летит солдатская душа
в небо, где тоскуют души птичьи,
и на кровь, что капает с ножа,
смотрит павший воин с
                              безразличьем.

Умирают птицы на лету,
а солдат,
как будто бы споткнувшись,
падает за времени черту,
от земли ногами оттолкнувшись.

Посмотри на небо ясным днём
и увидишь в радужном сиянье,
как душа солдатская огнём
пишет: "Будем живы россияне!"


 На высоте с названьем кратким
                «Жизнь»
                 спецназовцу
                 Владимиру Давыденко

Вердикт на смерть не вынесен пока,
судьба на время выдала отсрочку,
чтоб к вечности полёт
                                   сквозь облака
мы совершить смогли поодиночке.

Мы с ангелом-хранителем на  «ты».
Какие могут быть меж нами счёты?
Должны врагов мы выбить с высоты,
где смерть – издержки воинской
                                                  работы.

На высоте е с названьем кратким «Жизнь»
прочь из души тревоги и сомненья!
Ты с выстрелом на миг не задержись,
чтоб жизнь мою продолжить на мгновенье.

И я не задержусь, наверняка,
врагов своих изрешечу, как сито,
дорога в небо будет нелегка
тем, у кого душа свинцом набита.

Мы с ангелом-хранителем на  «ты».
Какие могут быть меж нами счёты?
Должны врагов мы выбить с высоты,
где смерть – издержки воинской работы.

 Когда судьба протягивает руки

А мы сегодня в первом эшелоне
с утра шлифуем у окопа дно.
Комбат сказал: -  «Готовьтесь к обороне!
Их будет десять против одного!»

Когда судьба протягивает руки,
не надо насмехаться над судьбой.
Война – не развлечение от скуки,
а битва между смертью и тобой.

Душа давно к сражению готова,
азарт пьянит, как старое вино.
«Мы выстоим!» - даём комбату  слово,
а на войне слова и жизнь – одно!

Комбат убит…
Закончились  патроны…
От двух гранат топорщится  карман!
На бруствер все!
Мы чтим Христа законы,
а враг забыл, о чем гласит коран.

Окончен бой, подсчитаны потери,
нейтральная кровавит полоса,
здесь каждому Господь  воздал по вере,
и ангел выдал пропуск в небеса.

Когда судьба протягивает руки,
не надо насмехаться над судьбой.
Война – не развлечение от скуки,
а битва между смертью и тобой.

Упали с неба звёзды на погоны

Упали с неба звёзды на погоны,
Комбриг заметил: - «Лишние, не в счёт!
Штабист из наркомата обороны
все звёзды взял себе на подотчёт».

Но мы ему простим стремленье к славе,
кто любит славу,  выслужиться рад.
Лишь тот, кто жизнь  готов отдать
                                                  державе,
не ждёт взамен ни званий, ни наград.

Опять туман в порту Линахамари
упал на сопки до утра поспать,
а мы вслепую c нервами из стали
идём и с нами Бог и Божья мать.

Вот поворот, заходим в заводь тихо,
нас не заметил вражеский дозор.
Под киль семь футов и пусть будет лихо
тому, с кем мы затеем разговор.

Упали с неба звёзды на погоны
и многим указали к Богу путь.
Штабист из наркомата обороны
звезду Героя  вывесил на грудь.

Но мы ему простим стремленье к славе,
кто любит славу,  выслужиться рад.
Лишь тот, кто жизнь  готов отдать
                                             державе,
не ждёт взамен ни званий, ни наград.

      Пусть вернётся

Я стою на мосту горбатом
средь немыслимой тишины,
как и мать стояла когда-то,
ожидая отца с войны.

То ли тропочка стала 'уже
между памятью лет и мной,
ожидаю со службы мужа,
вдруг однажды придёт домой.

Помоги мне, Господь, по дружбе,
чтоб вернулся мой муж живым.
На войне и военной службе
смерть не ходит путем кривым.

Не в свинцовом гробу треклятом,
обрекающем на нужду,
а как мой отец в сорок пятом.
Пусть вернется мой муж. Я жду…

Нам не дано судьбой владеть

Нам не дано судьбой владеть,
ей управляют свыше.
Когда включает счетчик смерть,
страх разума не слышит.

Войной израненный закат
обнял чужое небо.
Последним сном заснул солдат
в краю, где прежде не был.

Его невеста не ждала,
и только мать седая
молилась, чтоб не догналА
сыночка пуля злая.

Её молитва не дошла
до Божьего чертога,
и за солдатом смерть пришла
по повеленью Бога.

Со стоном уронила мать
на стол конверт бумажный.
Война умеет убивать
одною пулей дважды.

Нам не дано судьбой владеть,
богат ты или нищий.
Кого-то настигает смерть,
а кто-то её ищет.
           Ветеранам

Не предъявляя счет за трудность жизни,
пройдя сквозь невниманье и враньё,
вы не кричали о любви к Отчизне,
а, молча, умирали за неё.

И пусть болят от непогоды раны,
и пусть обид и горестей не счесть.
Российские солдаты – ветераны,
как хорошо, что вы на свете есть.

И пусть не обо всех напишут повесть,
и многих неизвестны имена.
Вы –  честь России и народа совесть,
на долгие, надеюсь, времена.


  Ты зажги мне свечу

Ты зажги мне свечу
                        в день моих именин.
Я ни жив и ни мёртв,
                         в небе птицей летая,
где прощальным салютом
                            из вражеских мин
встретил мой самолёт
                            день девятого мая.

Тяжело умирать на исходе войны
и искать свой удел
                      без привычного тела,
и парят в вышине словно вечные сны,
души тех, кто воюет за правое дело.

Ты зажги мне свечу
                        в день моих именин,
пусть её огонёк в храм укажет дорогу
и туда мой придёт не родившийся сын
и меня проведёт сквозь чистилище к Богу.

Может быть, мне Господь
                              крылья лёгкие даст
и отправит служить в лётный полк,
                                          где я не был.
В том небесном полку нет ни званий,
                                                   ни каст,
все пилоты  – хранители мирного  неба.

Ты зажги мне свечу
                        в день моих именин…

         Плач

         Ветер треплет кудри русые,
         и целует кудри черные.
         Спят мальчишечки безусые,
         с лютой смертью обрученные.

          А над ними птицы кружатся,
 захлебнулись плачем вдовушки.
 В чистом поле сохнет лужица
 молодой солдатской кровушки.

 Так война, злодейства полная,
 извела два рода племени.
 И, собою недовольная,
 заблудилась в прошлом времени.

     Штрафная рота

Не стройте вы, ребята, в облаках
воздушных замков для мечты крылатой,
носите лучше вечность на руках,
чтоб на суде была вам адвокатом.

Порою смерть чеканит шаг не в такт,
ведь нет у многих воинской сноровки.
Мы пушечное мясо для атак,
а иногда для рекогносцировки.

Чеканит смертью шаг штрафная рота,
ей выдал  визу в небо трибунал,
и коль в живых оставит Бог кого-то,
то лишь за то, что Бога вспоминал.

«За мной! В атаку!» - крикнул  капитан,
он с нами в бой ходил уже два раза,
и первым умер от смертельных ран.
На поле брани выжить нет приказа.

Нам не дадут посмертно ордена
и не присвоят звание Героя.
Нас вне закона ставит не страна,
а те, которых в трибунале трое.

Враг побеждён, по 'душам недочёт,
и кто-то написал, в том смерть повинна.
Но у того, кто выжил свой расчёт,
за каждого убитого безвинно.

За каждого убитого в боях
мы отживём, отслужим и отлюбим
Судьба нам жизнь давала на паях,
и мы всегда про это помнить будем.

Чеканит смертью шаг штрафная рота,
ей выдал  визу в небо  трибунал,
и коль в живых оставит Бог кого-то,
то лишь за то, что Бога  вспоминал.

Мгновение

Осенний день от непогоды выстыл,
судьба, как снайпер, целится в висок.
И друг упал, опережая выстрел,
неловко так упал, наискосок.

Щекой, прижавшись к полевой ромашке,
и с грустью вспоминая о былом,
лежал он, молча, в клетчатой рубашке,
и ангел прикрывал его крылом.

Но, испугавшись ангельского рвенья,
судьба, что не стреляет наугад,
решила дать отсрочку на мгновенье,
что нам дороже всяческих  наград.

Мгновение не соткано из истин,
а соткано из наших вен и жил,
поэтому и не лишился жизни
мой друг,
          что с добрым ангелом дружил.


Обеспечен квартирой солдат

Обещали квартиры дедАм к юбилею Победы,
Но какой-то чиновник, родившийся после войны,
посчитал, что неважно, где мрут от невзгод  чьи-то дЕды,
и вписал себя в список защитников бывшей страны.

Получил он квартирку, а дед, ветеран одноногий,
жить остался в хибаре, где нет санузла и воды.
А вальяжный чиновник душою и сердцем убогий
строил счастье своё на фундаменте чьей-то  беды.

Страшно жить в государстве, где совесть и честь вне закона,
на войне было легче, там знаешь, кто друг, а кто враг.
Дед надел ордена, и слезу уронила  икона,
над которой висел полинявший от времени флаг.

Пробежал солнца луч по лицу и рукам измождённым,
дед взглянул на икону на ту, что купил с отпускных
-Ты прости меня, мать, не хочу уходить побеждённым, -
и пошел на войну с равнодушием лиц должностных.

Не осилил старик путь к чиновничьему кабинету,
где на троне сидел местный царь, отожравшийся всласть.
Дед на землю упал, обнимая руками планету,
на войне не погиб, так убила бездушная власть.

Надрывались от жалости медные трубы оркестра,
был отрыт ветерану войны на кладбИще окоп.
А чиновник назавтра черкнул против строчки реестра, -
Обеспечен квартирой солдат. -
                            Не тревожили чтоб… .
Спасибо,  друг!
Спасибо,  друг,  что прикрывал мне спину,
когда другие целились в неё.
Спасибо, что не жил наполовину
и не любил продажность и враньё.

Припев:
Мне бой последний не даёт покоя,
то память сердца душу бередит.
Мне до сих пор не верится в такое,
что в том бою ты пулею убит.

Зачистку мы вели в одном ауле,
где прятался наёмников отряд.
Ты, как всегда, прикрыл меня от пули
и принял смерть на грудь, как говорят.

Припев:
Спасибо, друг, что спас меня от смерти,
но как мне жить на свете с мыслью той,
что маму друга злая весть в конверте
в мгновенье ока сделала седой.
Припев:


Сашка

Выпьем за того, кто не вернулся
из войны не нашей в дом родной
только потому, что не пригнулся,
друга укрывая за спиной.

Припев:
На судьбу гадает черный ворон,
у крыльца цветёт сирени куст.
Мой стакан наполовину полон,
твой стакан наполовину пуст.

Выпьем же за ополченца Сашку,
имя чьё впрессовано в гранит.
Пулями пробитую тельняшку
мать седая бережно хранит.

И пока мы помним поимённо
всех, кто не пришел домой с войны,
будут только мирные знамёна
на посту стоять у тишины.


Галина Зеленкина 

Слёзы дракона




В одном старом селе жил юноша по имени Матвей. Такое имя ему дал старый рыбак Арсений, который нашел плачущего ребёнка на одном из островов, разбросанных по руслу быстрой таёжной реки, и усыновил его.
А дело было так. Погожим сентябрьским днём, возвращаясь с рыбалки с хорошим уловом, Арсений был в хорошем настроении. Проезжая мимо самого большого на реке острова, который местные жители назвали Ягодным за обилие растущей на нём красной и черной смородины, он вдруг услышал детский плач.
"Откуда здесь взяться ребёнку?" – подумал старый рыбак и, не раздумывая, причалил к острову.
Пройдя не более двадцати метров вдоль берега, он увидел мальчика пяти лет от роду, сидящего под большим раскидистым кустом черной смородины.
– Ты чей? – спросил его Арсений.
– Я не знаю, – ответил тот, с тоской глядя на старого рыбака заплаканными глазами зелёного цвета.
– А имя у тебя есть? – поинтересовался Арсений.
Но мальчик покачал головой и заплакал так громко и жалостно, что у старого рыбака сердце заныло.
– Ладно,  – сказал он. – Дома разберёмся, что к чему.
Арсений взял ребёнка на руки и отнёс в лодку. Всю дорогу до села ребёнок не проронил ни слова. Он вертел головой во все стороны, словно запоминал дорогу от острова до села.
– Сам пойдёшь до дому или на руках отнести? – спросил Арсений мальчика, когда лодка причалила к берегу.
– Сам! – крикнул тот и первым выпрыгнул из лодки на берег.
– Матвейка, не беги так! – вдруг неожиданно для себя выкрикнул Арсений, когда мальчик, обогнав его, пробежал мимо дома старого рыбака.
Услышав имя, мальчик резко остановился и обернулся.
– Ты вспомнил моё имя?  – спросил он и улыбнулся. – Мама сказала, что, если ты меня узнаешь, то я буду жить с тобой и заботиться о тебе.
– Какая мама? – удивился Арсений.
– Мама Настя, – ответил Матвей и с укором посмотрел на своего спасителя.
– Этого не может быть! – воскликнул старый рыбак. – Моя жена Настасья умерла при родах двадцать лет назад, и ребёнок не успел родиться.
Мальчик подошел к Арсению и, сняв с шеи цепочку с медальоном, протянул рыбаку украшение своей матери. Тот сразу узнал его. Это был его свадебный подарок жене Настасье.
– Но как же так? – спросил Арсений и, и присев на лежащее у забора бревно, заплакал.
Мальчик сел рядом и стал гладить старого рыбака по рано поседевшим волосам и утешать добрыми словами.
– Просто я родился там, поэтому ты и не веришь, – произнёс вдруг Матвей и указал рукой на небо.
– Как же я могу не поверить, если у тебя глаза Настины и голос такой же звонкий, какой был у неё, – ответил Арсений и погладил мальчика по голове.
– Пошли в дом, сынок,  – сказал старый рыбак. – А то две любопытные кумушки у забора остановились. Будет теперь о чём посудачить в селе.
Так и стали жить вдвоём Арсений с Матвейкой. Мальчик быстро обучился рыбацкому делу и вскоре стал ловить рыбы больше отца, да и рыба ему попадалась крупная и отменного качества.
– Это потому что рыбе нравится Матвейкино пение, вот она сама в сети и плывёт, – отшучивался Арсений от вопросов односельчан, почему его сын всегда возвращается с рыбалки с богатым уловом.
И как ни странно, все верили словам старого рыбака. Голос у Матвея и впрямь был ангельский, как запоёт, так заслушаешься и обо всём позабудешь.
Однажды дочь мельника, слепая Полина, услышала, как поёт Матвей, и потеряла покой. Стала она тогда просить отца, чтобы привёл он в дом певца. Тот сначала отнекивался, мол, какой-то сын рыбака, от которого за версту пахнет рыбой, не достоин, чтобы мельник принимал его как гостя в своём богатом доме. Но на конец, поддавшись на уговоры дочери, пригласил Матвея в дом с условием, что тот споёт три песни для его слепой дочери и затем под благовидным предлогом покинет его дом. Матвей согласился и в назначенное время  постучался в дверь дома мельника.
Мельник проводил юношу в гостиную, где уже в ожидании певца сидели в мягких креслах жена мельника Марфа и дочь его Полина.
Когда Матвей увидел слепую девушку, то полюбил её с первого взгляда. Так случается, когда встречаешь человека, предназначенного тебе судьбой. Вот почему юноша пел так проникновенно и сладостно, словно душу свою растворял в музыке и позволял слушателям испить её мелкими глотками.
Помня уговор с мельником, Матвей исполнил три песни и, попрощавшись с благодарными слушательницами, покинул дом мельника.
– Батюшка, верните его! – крикнула Полина. – Я хочу познакомиться с ним поближе.
Но мельник сделал вид, что не расслышал просьбы дочери.
– Не пара он тебе, – сказал он, и погрозил жене пальцем, приглядывай, мол, получше, а также приказал привратнику следить за тем, чтобы ворота ограды были постоянно заперты на верхний и нижний засовы. А то, не дай , Бог, слепая дочь выйдет за ворота и встретится с сыном Арсения.
Возвращаясь от мельника домой, Матвей вспоминал всё, что когда либо слышал про мельника и его слепую дочь.
Если верить слухам, то с отцом Матвея у мельника были старые счёты. Кумушки поговаривали, что затаил мельник обиду на Арсения за женитьбу на Настасье, слывшей в то время на селе первой красавицей. А ещё кумушки поговаривали, что это мельник подкупил повитуху, которая перед родами отравила жену Арсения каким-то зельем.
Только Арсений никаким слухам не верил и зла на мельника не держал.
– Зло держит тот, кто духом слаб! – не раз повторял он сыну. – Мало ли кто о чём говорит. Иным людишкам оговорить человека, что высморкаться, ничего не стоит.
Матвей так же, как и отец, не доверял слухам, но один разговор отца с тёткой Матрёной, жившей с ними по соседству, он запомнил слово в слово. Было ему тогда двенадцать лет , и тётка Матрёна тогда ещё была в здравой памяти.
Юноша так явственно представил себе приход тетки Матрёны к отцу и разговор с ним, что присел на лавочку у чужого забора, чтобы ненароком не растерять воспоминания.

О тайне Матрёны

"Зашла как-то вечером тётка Матрёна к соседям и как раз к ужину угодила.
– Садись, соседушка, поужинаешь с нами, – пригласил Арсений тетку Матрёну к столу, но та отказалась.
– Сказать я тебе должна что-то важное, – произнесла она тихим голосом. – Будто бы кто-то меня заставляет. Каждый день слова в ухо нашептывает: пойди, да расскажи. Прямо извелась я вся.
– Если должна, то сказывай, – произнёс Арсений, не понимая, к чему вдруг такая спешка.
– Помнишь, Арсений, тот случай, когда наш мельник Филипп натравил на нищенку своего пса? – спросила она, глядя в глаза соседу. – Это было на следующий день, как ты привёз Матвейку.
– Ну об этом не только я, но и все жители села помнят, – ответил Арсений. – С той поры мельник потерял всякое уважение у сельчан. Виданное ли дело: за просьбу подать кусок хлеба спустить на старую женщину цепного пса.
Но тётка Матрёна не стала обсуждать подробности, у неё была другая цель.
– Я давно хотела тебе сказать, что своими ушами слышала, как эта нищенка наложила проклятие на дочь мельника, – произнесла соседка со вздохом.
– А если слышала, то почему столько лет молчала? – удивился Арсений. – Давно бы уже вылечили от слепоты девчонку. Говорят, что такой красавицей уродилась, всем на диво. От людских глаз подальше мельник держит дочь взаперти и ждёт жениха богатого.
– Потому и не говорила, что болезнь дочери мельника простыми лекарями не лечится, – ответила соседка. – Тут волшебство нужно.
– И всё-то ты знаешь! – заметил Арсений. – Откуда?
– Когда вы все ловили пса, я побежала за нищенкой и догнала её, –сказала тётка Матрёна. – Она-то мне и сказала, как можно снять проклятие с Полины и вернуть ей зрение.
– И что же она тебе такого умного сказала? – поинтересовался Арсений. Он уже давно брал под сомнение фантазии тётки Матрёны, возраст  которой давал основание не верить её высказываниям.
– Пока Полине зеленоглазый юноша, посланный с небес,  не положит на каждый глаз по двенадцать слезинок дракона Дзю, она не прозреет, – скороговоркой выпалила соседка.
– Уж не на моего ли Матвейку ты намекаешь? – удивился старый рыбак. – Мал он ещё!
– А я что? Я ничего! – произнесла тётка Матрёна и быстрёхонько сбежала домой."
На этом воспоминание Матвея обрывалось...
Юноша посидел ещё немного на лавочке, но больше ничего вспомнить не удалось.
"Может быть, отец знает, где живёт дракон? Надо спросить у него", – подумал Матвей и поспешил домой.
Когда сын вернулся домой, Арсений заметил, что тот чем-то встревожен.
– Случилось что? – забеспокоился старик.
– Не беспокойся! Со мной всё в порядке, – поспешил Матвей успокоить отца. – Просто не могу вспомнить, где живёт дракон Дзю.
– Зачем тебе нужен дракон? – удивился Арсений.
– Я должен вылечить от слепоты  дочь мельника,  – ответил Матвей, с надеждой глядя на отца, а вдруг да вспомнит.
Арсений оглядел сына с ног до головы, словно увидел его впервые, и вдруг его осенило.
" Как же я раньше не сообразил, что Матвейка и есть тот самый зеленоглазый юноша, посланный небесами для исцеления от слепоты дочки мельника? – подумал он.  – И тётку Матрёну зря обидел, сказав, что заговариваться стала. Надобно извиниться".
– Пойдём к тётке Матрёне, может быть, она знает, – предложил старик сыну.
И они отправились в гости к тётке Матрёне, да не с пустыми руками, а с большим ведром, полным уже выпотрошенной свежей рыбы.
– Поумнел? – вместо приветствия спросила Арсения соседка.
– Ты уж прости меня, Матрёна, затмение нашло, – извинился тот.
Но тётка Матрёна только рукой махнула на его извинение. Она взглянула на Матвея. Тот переминался с ноги на ногу, стоя перед ней с полным ведром рыбы.
– Отнеси ты его сначала на кухню, – сказала тётка Матрёна. – А потом приходи и спрашивай.
– Помнится, когда я был маленьким, вы отцу говорили, что Полину исцелить могут только слёзы дракона Дзю. Но не сказали, где живёт этот дракон, – произнёс юноша с плохо скрываемым волнением.
– Оттого и не сказала, что отец твой мне не поверил, – ответила соседка. – А тебе скажу потому, что любишь ты  Полину всем сердцем.
Смущенный её словами, Матвей., кивнул головой, подтверждая их правоту.
– Если от дома мельника идти  десять дней прямо на восток, то дойдёшь до пятиглавой горы, где в одной из пещер живёт дракон Дзю, охраняющий своё озерко слёз от завистливых глаз. Но у тебя есть знак неба, который и поможет тебе войти во внутрь горы, –  сказала тётка Матрёна. – Сегодня полнолуние, в полночь и отправишься. Иди , собирайся. И не забудь взять с собой Настасьин кошелёк, который отец хранит за иконой Богородицы. Наполнишь его слезами дракона, чтобы не растерять по дороге.
– Какой такой знак неба? – спросил юноша, с удивлением, глядя на соседку.
– Который мать тебе на шею повесила, – ответила тётка Матрёна и выпроводила гостей за дверь.
– Идите уж, не до гостей ныне! – сказала она на прощание и перекрестила спину уходящего юноши.
Как только часы пробили полночь, Матвей вышел из дома и направился сначала к дому мельника и уже от туда  прямо на восток, как и сказала тётка Матрёна.  Дорога была не из лёгких: идти пришлось через дремучий лес, где на каждом шагу встречались топи и болота. Но всё когда-то кончается. Так и дорога уткнулась в отвесную скалу, вершина которой напоминала медвежью голову.
"А как же мне войти в неё?" – подумал юноша, внимательно осматривая отшлифованную дождями и ветрами поверхность скалы.
Вдруг он увидел пульсирующий красный лучик, пробившийся изнутри скалы.
– Это наверно к нему надо приложить медальон, – произнёс Матвей вслух и, сняв с шеи оберег, подаренный матерью, прикрыл им пульсирующий красный лучик.
Услышав грохот, визг и скрежет, юноша схватил медальон и, зажав его в кулаке, отбежал в сторону и стал издали наблюдать за происходящим. Он увидел, как на отполированной поверхности скалы сначала появилась трещина, которая стала быстро расширяться до тех пор, пока не образовался проём по ширине около двух метров.
" Это и есть вход в скалу, – подумал Матвей. – Хитро же задумано, вряд ли кто догадается".
Юноша подошел к проёму и храбро шагнул во внутрь скалы. К своему удивлению, он очутился в слабо освещенном коридоре, по которому и пошел, через каждые десять метров пути опускаясь на ступеньку ниже. Когда Матвей насчитал двадцать пять ступенек, коридор неожиданно кончился и юноша увидел маленькое озерцо с водой изумрудного цвета. На берегу сидел маленький дракон и плакал. Его слёзы капали в воду озерка.
" Поэтому и называется озерком слёз", – подумал юноша.
Словно прочитав его мысли, дракон перестал платать и, повернув голову, выжидающе посмотрел на гостя.
– Меня зовут Матвеем, пришел я из села Покровка, – произнёс юноша, подойдя к дракону на расстояние вытянутой руки.
– Дзю, – ответил дракон. – Сказывай, зачем пришел. По пустякам небесный знак не используют.
Выслушав рассказ юноши о желании помочь прозреть любимой девушке,  дракон долго молчал. Потом окунул голову в своё озерко. Матвей понял, что Дзю принял решение. Так оно и случилось.
– Я помогу тебе, – сказал дракон Дзю. – Только есть одно условие в чуде исцеления.
– Какое же это условие? – спросил Матвей. – Я выполню любое твоё условие, лишь бы Полина прозрела.
– Первый мужчина, которого твоя Полина увидит после того, как прозреет, должен стать её мужем. И нет гарантии, что им будешь ты, – ответил дракон Дзю, испытующе глядя в глаза юноши.
– Я согласен, – сказал Матвей. – Для меня главное, чтобы девушка была счастлива.
– Тогда отдай мне свой дар, а взамен получишь лекарство от слепоты, – предложил дракон.
– О каком даре ты говоришь? – спросил юноша, с удивлением глядя на дракона Дзю.
– О твоём ангельском голосе, –  ответил тот.
– Будь по-твоему! – воскликнул Матвей и в ту же минуту онемел.
– Зачерпни полную пригоршню моих слёз и увидишь, что будет, – попросил дракон юношу, и тот послушно опустил руки в озерко слёз.
Как только зелёная жидкость коснулась рук Матвея, тотчас же превратилась в пригоршни изумрудов. Как и советовала тётка Матрёна, юноша наполнил слезами дракона Настасьин кошелёк
– Положишь на каждый глаз слепой девушки по двенадцать моих слезинок и она прозреет, – услышал он голос дракона Дзю, который, отвернувшись от юноши, направился к входу в пещеру.
– Ступай домой и постарайся не спорить с судьбой, – донёсся голос дракона Дзю из пещеры.
Матвей поклонился следу дракона и бегом отправился в обратный путь.
Когда юноша вышел из леса на тропу, ведущую к селу, сердце у него учащённо забилось. Первым делом он зашел домой. чтобы умыться и привести себя в порядок. Новость о Полине, услышанная от Арсения, огорчила его.
– Мельник нашел дочери богатого жениха, – сообщил тот Матвею, отводя взгляд в сторону. – Жених-то старый и обрюзгший, днюет и ночует в доме мельника. На пару с Филиппом сторожат Полину, чтобы не сбежала до свадьбы.
Матвей молча кивнул головой и, выйдя из дома, направился к мельнику.
" Как же я объясню ему, что смогу исцелить его дочь?" – подумал юноша, стоя у ворот дома мельника.
Но объяснять ничего не пришлось. Мельник, увидев Матвея, ухватил его за рукав рубахи и повёл в дом.
– Хорошо, что ты пришел, – сказал он. – Споёшь Полине пару песенок, она и повеселеет. Совсем извелась от тоски невеста. Радоваться надо, что жених богатый попался, а она слёзы льёт.
Войдя в комнату, где находились плачущая дочь мельника и её жених Прохор, мужчина лет пятидесяти, Матвей поклонился. Затем, достав из Настасьиного кошелька слёзы дракона, разделил их поровну. Подойдя к Полине  с двумя пригоршнями слёз дракона, он приложил их к глазам девушки.
Рассерженный вольностью юноши Прохор оттолкнул Матвея в сторону, но сам не удержался на ногах и растянулся во весь рост на полу.
– Матвей, какой ты красивый! – произнесла Полина, подойдя к  юноше. – Я так рада, что мой сон сбылся.
– Какой сон? – спросил юноша вслух.  От радости, что к нему вернулся голос, Матвей всхлипнул и две слезинки, скатившиеся из его глаз, превратились в два изумруда.
– Подаришь своей невесте на свадьбу от меня подарок. Пусть серьги закажет ювелиру, – явственно услышал юноша дракона и оглянулся по сторонам. Затем он поднял упавшие на пол  изумруды и протянул их дочери мельника.
– Это тебе подарок от дракона Дзю, – сказал Матвей. – Он помог мне исцелить тебя от слепоты.
– Я всё знаю, – ответила Полина. – Ко мне во сне приходил дракон Дзю и всё о тебе рассказал. Он сказал также, что ты моя судьба.
– А как же твой отец? – спросил юноша. – Он же уже сговорился с Прохором.
– Сбежал Прохор! – произнёс мельник, заходя в комнату. – Судьбу не обманешь!
Надо ли говорить о том, как были рады Арсений и тётка Матрёна, сидя за свадебным столом Матвея и Полины? Я думаю, что надо. Чем больше добрых людей прикоснуться к чужой радости, тем радостнее будет добро ими творимое.


Галина Зеленкина


Послесловие к роману «Евгений Онегин»

                (Озорная шутка)

                     1
Прощай, любезный мой читатель,
Окончен мой  роман  в стихах,
Его  давно  уж  ждет  издатель,
Лечу   к   нему   на  всех  парах.
Судить  меня  ты  волен строго,
Укоров,   знаю,  будет   много:
И  то, что  Ленский  был  убит,
(И  вскоре Ольгой  был забыт),
И то   поставишь  мне  в   вину,
Что  я  сломал судьбу Татьяны,
Как  человека  без   изъяна),
(К тому  ж, – красавицу  жену);
Имея  добрый, русский нрав,
Ты, несомненно, будешь прав.

                        2

Прости  меня,  читатель  мой
За  все невольные страданья,
Что  я , нарушив  твой   покой,
Не  оправдал   все  ожиданья,
Но,   я    лукавить   не    хочу,
И, право,  лучше  промолчу.
Пусть нас с тобой рассудит время
И   новое,   младое   племя;
Я, лишь, правдиво  описал
Теченье нашей скучной жизни,
В глубинке милой нам Отчизны,
И,   как  Онегин   жить   устал.
Как  говорится, – «Се-ля-ви.»
Хотя, нет грусти без  любви.

                    3

Кто  знает, может после нас
Наступят в жизни перемены,
Но,  не об этом  мой рассказ,
То – для поэтов новой смены.
Жизнь нам дается только раз,
И  смерть  сама разыщет  нас,
А нам будить не стоит «лихо»,
Пускай лежит и дремлет тихо,
Онегина   не   так   мне   жаль,
Он  принял сам свое решенье.
Мне жаль того, кто стал мишенью,
О  Ленском  боль  моя, печаль;
Нелепо   в   восемнадцать  лет
Покинуть   этот   дивный    свет.

                         4

Жестоки,   сударь,   наши  нравы,
Коль можно пулей  спор  решить,
Вы  будете,  наверно,  правы:
Дуэль  не  худо  б   запретить.
Влюбленность с ним сыграла шутку,
Лишь  помутнение  рассудка
Могло толкнуть его на смерть,
Ведь  не  была  задета  честь.
Зачем Онегин вызов принял?
Он мог все в шутку обратить
И  кровью  снег  не  обагрить.
Но, мысль такую  он  отринул.
«Ищите    женщину»  -  ответ,
Ведь  без  огня  и  дыма нет.

                          5

Ах, женщины – венец природы!
Мужчины   вас   боготворят,
И, несмотря на зрелы годы,
Вам  комплименты  говорят.
Любви  и  нежности цветы,
О    вас    одних  мои   мечты.
Я  перед   вами  преклоняюсь,
На Вас молюсь, без вас я маюсь,
Зимою,   летом   и    весной
Готов для Вас на все уступки,
На сумасбродные поступки
И в мыслях Вы всегда со мной;
Мы  добровольно  рады сами
Всегда  быть  вашими рабами.

                        6

Онегин не был исключеньем,
Но,  одинок   в  своей   глуши,
С   его умом  и  самомненьем;
Не знал он родственной души.
Он был насмешлив, авантюрен,
Высокомерен, (хоть культурен),
От   скуки,   праздности   порой
Мог  быть заносчив мой герой.
Любовь   Татьяны   он   отверг,
Безжалостно,  но  благородно,
(Недальновидно, коль угодно),
Чем в стыд и грусть ее поверг,
И   на  глазах   у   милой  няни 
Татьяна   как   цветочек  вянет.

                           7

Да, сердце Тани  он  разбил,
Хоть объяснил свои мотивы,
Но  с ней  жестоко  поступил
И   растоптал   души  порывы.
Когда он с Ольгой танцевал,
Открыто  с   нею   флиртовал,
То ревность пробудил невольно,
Татьяне с Ленским сделав больно.
И  вот,  уже   близка  расплата,
За  невозможность  полюбить:
И   друг  единственный   убит,
Которого   любил   как  брата.
Кругом    Онегин    виноват
И   нет   уже     пути   назад.

                    8

Терзаясь,   мучаясь,   скорбя,
Себе  он  места  не  находит,
Как тень один в именье бродит,
Виня   лишь   одного   себя.
Он знает- нет ему прощенья,
Его   преследует   виденье-
Лежащий Ленский в снегу алом;
Нет тридцати, а жить устал он.
И    от   себя    бежит   герой
Из    Петербурга   заграницу,
Открыть там новую страницу,
Но   не   находит  там  покой.
Весь  белый свет ему не мил,
А  жить  по-старому,  нет  сил.

                     9
                             
Но жизнь не знает остановки,
И,  независимо   от  нас,
Готовит  нам свои   уловки,
Невероятные    подчас.
Никто из нас, увы, не вечен,
Муж Тани стар и искалечен,
Татьяна   будет  молодой,
Когда    останется   вдовой.
И мне подсказывает Муза –
Пойдет   Онегин,   наконец,
Как в доброй сказке, под венец
И    будут  крепки   брачны  узы.
И  будет  он  от  счастья пьяный,
Когда простит его Татьяна.

                       10 
       
Случится   это,  или   нет
Кто знает? И не нам судить.
Лишь только время даст ответ,
Кому,  когда,  кого   любить.
Желал  бы  я,  чтоб  от  романа
Был людям хоть какой-то прок,
Чтоб    из   житейского  тумана
Смогли    извлечь  они    урок.
Я с вами, между тем, прощаюсь.
Читатель,  стар  ты , или  млад,
Твоим    суждениям    я    рад,
Служить    тебе  я   обещаюсь.
И, сколько выпадет мне жить,
Я   буду   с   Лирою   дружить.

                      11
Нет, точку, все же,  ставить рано,
Я   должен   как -  то  пояснить,
Зачем, как форму для романа,
Я взял  стихов любовных нить.
В стихах, как в жизни, сжато время,
В  них  прорастает  быстро семя,
И   благозвучней   и    сильней
В   них   описание   страстей.
В них мыслям, чувствам нет границы,
Они  нахлынут  словно  шквал,
И, чем   сильнее  чувств   накал,
Тем занимательней страницы.
Их   лучше   выразить  готов
Четырехстопный ямб стихов.

                  12

Я ставлю точку в «Послесловьи.»
Час    расставания     настал,
Надеюсь, повода к злословью,
Читатель,  я   тебе   не   дал.
Мои    герои   из   романа
Порой  выходят из тумана
И    продолжают  разговор,
Не прекращая давний спор.
Уж   стеарин  свечей  оплыл,
Протяжно   ветер   завывает,
И   няня, как всегда, ругает,
Что  ужин  мой давно остыл.
 Закат горит  в окне пожаром
И  няня входит с  самоваром.

                   13

Я вышел на крыльцо. Светила
Луна сияньем голубым,
И    от    холодного    светила
Все представлялось неземным.
Внизу  вода  в  реке  блестела,
И   в   тишине ночной  шумела,
И  видно  было  в  отдалении
За ней Тригорского селенье,   
Где ключик мой к заветной цели,
Где   идеал    моей    мечты,
Как   гений   чистой   красоты,
Спит Анна Керн уже в постели.
И  я   в   Михайловском   о  ней
Глаз  не  смыкаю    много  дней.


                   Октябрь 2014 г.


Виктор Фортунатов
Торонто (Канада)

Подписка на рассылку новостей сайта:

При появлении новой публикации, вы получите уведомление. Введите эл. почту и подтверждающие символы на следующей странице. Подписка бесплатна!